Бред какой-то! Как же они раньше, без меня ловили шпионов? Однако молчу. Молчу. Его же несет:
— Если вы нас предупреждаете, кто к вам направляется, то другое дело. Едут обычные дипломаты — пусть любуются картинами. Едут шпионы — мы присылаем к вам своего человека. Может же у вас в гостях находиться друг, Александр Давидович? Он и схватит лжедипломатов.
— Извините, я помочь вам не сумею.
Все трое изумляются. Шеф, кажется, про сверлил меня взглядом насквозь:
— Почему не сумеете?
— Я не могу приглашать к себе людей, чтобы их в моем доме ловили как преступников.
Большой гебистский чин медленно поднимается и с плохо скрываемым раздражением:
— Обдумайте спокойно то, что я вам сказал, и позвоните нам в ближайшее время. Мы пока свяжемся с Прибытковым.
Напоследок поманили пряником. Провожавший меня Михаил Вячеславович вдогонку без стеснения спросил:
— А нельзя так сделать, чтоб и мы, и ваша совесть были довольны?
— Не получается.
— Попробуйте, попробуйте.
И через десять дней на той же Лубянке неутомимая двойка принимается обрабатывать меня вновь. Битый час провозились. Насилу отвязались, да и то не совсем. Решили прихватить меня по-иному. Перескочили на зарубежные выставки. Крайне их волнует, кто эти выставки организовывал.
— В Риме…
— Не знаю.
— Во Флоренции…
— Не знаю.
— В Лугано…
— Не знаю.
— Александр Давидович, вы неискренни. Не может быть, чтобы вы ничего не знали. Ведь художники — ваши друзья.
Конечно, я знаю, конечно, я неискренен.
— А вы знакомы с Таней Колодзей?
И тут меня осенило. Про копенгагенскую выставку они не спросили. Почему? Ах, Леня Талочкин, Леня Талочкин, простецкий парень, бородач, ночной сторож на складе, любитель живописи. Как ты до ночи вкалывал, развешивал картины перед моим новосельем! Как, не жалея себя, ты таскаешь картины от художников к фотографу и обратно — и все ради того, чтобы получить экземпляр фотографии (зато теперь у тебя коллекция в тысячу снимков), как ты радовался, когда привез ко мне датчан, пожелавших организовать экспозицию в Копенгагене. И вдруг Женя Рухин намекает мне, что ты — стукач. И я вспоминаю, что Руссовский показывал мне во время нашей беседы в «Вечерке» фотографии работ, сделанные опытной рукой твоего приятеля фотографа. А совсем недавно один из членов бюро Профкома рассказал мне, что в конце 1969 года в Профком явился гебист и заметил, что придется принять меры против Глезера, который не только собирает модернистов, но еще и книгу о них пишет, и первую главу уже передал за границу.
А ты помнишь, Леня, как в мае того же года я позвонил тебе и срочно попросил привезти несколько фотографий. Они понадобились для статьи, которую я написал для амстердамского журнала «Museum journal» и должен был срочно передать находящемуся в Москве его редактору. Ты привез фотографии и хотел почитать статью. О, нет! Я ни в чем тебя тогда не подозревал. Но времени оставалось в обрез, и я ответил:
— Это первая глава моей книги. Потом прочтешь.
Извини, я сказал неправду. Статья не имела никакого отношения к книге. Так кто же, Леня, эту ложную информацию поспешил передать в КГБ?
— Таня Колодзей? А-а-а… Бывшая жена Лени Талочкина. Михаил Вячеславович, а вас не интересует, кто организовал выставку в Копенгагене?
Пропускают вопрос мимо ушей. Но я не успокаиваюсь:
— Леня Талочкин ее организовал.
И снова будто не слышали. Вот теперь-то сомнений никаких. Теперь понятно, на чьи деньги в последние три года ночной сторож умудрился начать собирать, наряду с фотографиями картин, и оригиналы. И понятно, почему сошла ему с рук не скрываемая им роль устроителя копенгагенской экспозиции, благодаря которой он еще теснее связался с художниками и ко многим из них стал привозить иностранных покупателей. Стукач выполнял задание, завязывал контакты с дипломатическим корпусом. Некоторые ребята, подобно Рухину, смекнули, что здесь что-то нечисто. Однако не пойман — не вор. Ничего. Теперь я его поймал. Нужно будет предупредить и зарубежных друзей, и художников.
А Михаил Вячеславович упрекает меня в нежелании ничем помочь. Обращается к Андрею Григорьевичу:
— Эх, сколько я с этим Прибытковым бился! Доказывал, что Глезер — наш, честный советский человек. Кое в чем ошибался, заблуждался, так не век же за грехи корить! Но Александр Давидович не ценит моих усилий. — И ко мне: — Кстати, позвоните и подъезжайте к Прибыткову. Там все утряслось.
Совсем запутали. На кой черт я им нужен? Для чего хлопочут, если не поддаюсь? Или хотят благородством купить: ты нам не помогаешь, а мы тебе поможем. Лишь позже раскрылся их коварный расчет. Профком — он Профком, зарплаты не платит. Майя же хоть мизерную, сто рублей, за вычетом налогов — девяносто, — домой приносила. Может, если и жена работу потеряет, Глезер посговорчивей станет. Так встречался я с Прибытковым, заполнял и перезаполнял анкеты, писал заявления о приеме, а дни текли, и наступил май.
Утром 11 числа Майя ровным голосом, словно ничего не значащее, произнесла:
— Меня уволили из издательства.
