From «THE DARING YOUNG MAN ON THE FLYING TRAPEZE AND OTHER STORIES»
by William Saroyan
Он выглядел, когда того хотел, как грешная копия Иисуса Христа, он походил на человека, жившего как праведник так долго, что это свело его с ума, и он внезапно решил покончить с праведностью, причем весьма быстро. Его обычными словами были: «Да какая разница», «Плевать». Было очень трудно понять, к чему это он. Временами он был опрятен и внутренне спокоен; лицо — чисто выбритым, а в густых усах с рыжиной проглядывало что‑то библейское; он грустно улыбался, просматривая сетку забегов, произнося вслух имена разных лошадей:
Я думаю он был русским, хотя какое мне было до этого дело — мне и в голову никогда не приходило задавать ему такого рода вопросы. Он вечно был на мели и всегда в поисках сигареты; у меня обычно были при себе самокрутки, или пачка. Он никогда не обращался за сигаретой к другим и, вообще говоря, он и у меня‑то никогда не просил. Я просто протягивал ему пачку или мешочек с самокрутками, и вот таким‑то вот образом мы и сошлись. Он выглядел очень печальным, чаще всего, таким иногда рисуют Христа, впрочем это относилось к тем случаям, когда его лицо была выбритым. Потом, внезапно, он переставал бриться и объявлялся вот в таком виде с пробивающейся бородой недельной давности, иногда двух.
Его бедственное положение болезненно задевало меня, и я надеялся хоть как‑то помочь ему. То и дело мы ходили в дешевый ресторан на Третьей улице за Ховардом, где хороший ужин со стэйком в качестве главного блюда обходился в двадцать центов, это включая пирог. А еще я ставил на лошадей, которые ему приглянулись, и, если они выигрывали, я мог отдавать ему часть денег не оскорбляя его. Они редко выигрывали, вообще‑то, и это едва не сводило его с ума, заставляя бормотать что‑то на родном языке, русском или словенском, и ходить взад вперед по комнате в доме номер один по Оперной аллее, где мы делали ставки.
Ему было лет пятьдесят, но он выглядел моложавым; был довольно высоким, подвижным, по своему изысканным, утонченным. Дела у него шли совсем неважно, но отчего‑то его манеры наводили на мысль о том, что падение его было случайным и произошло в результате какой‑то игры случая, ошибки, и что в действительности он был человеком внушавшим уважение и восхищение. Иногда я мог видеть, что прошлой ночью он остался без ночлега и, если его лошади проигрывали, я потихоньку выскальзывал из букмекерской конторы и бежал через улицу в карточный салон, где играли в рамми, и садился за стол. В карты мне везло немного больше чем с лошадьми и, если я выигрывал, то спешил назад, чтобы сунуть ему в ладонь пол–доллара так, чтобы никто не видел; он ничего не говорил мне, и я тоже молчал. Казалось необычным, что он понимал, что это деньги не на ставку, и на следующий день я мог убедиться, что этой ночью он спал и спал в кровати.
Каждый день на протяжении нескольких месяцев я виделся с ним, мы говорили о лошадях. Я знал с десяток других, похожих на него персонажей, это было секретное братство людей, где никто не знал никого по имени, и никто не спрашивал имен. Про себя я звал его высоким Русским, и этого было вполне достаточно.
Дела шли из рук вон плохо. Длинная полоса неудач застигла всех посетителей дома номер один по Оперной аллее, и мне тоже досталось. Я помню тот день, когда пришел в контору с последними пятьюдесятью центами, и стал слушать, как высокий Русский рассуждает о лошадях, которые, по его мнению, имели шансы на выигрыш. Я поставил на лошадь по кличке
