До Иркутска Сергеев ехал закованный. Стальные браслеты без кожаных подкандальников тесно охватывали запястья и щиколотки. Февральская стужа легко проникала сквозь тонкие стены тюремного вагона и леденила тело.
Окна сплошь заиндевели. Что там за стеклом? Конвоиры пугали арестантов сибирскими морозами. Железо делается хрупким, а дерево становится крепче стали. Огонь стелется по горящему полену, словно боясь от него оторваться, лиственницы и ели в тайге лопаются с пушечным выстрелом.
В такие морозы ветер не колышет деревья, и леса неподвижно стоят в инее, будто в мыльной пене.
В иркутской тюрьме Федор снова подхватил тиф. Но в начале марта он уже бродил, держась за стены. Сразу же написал Фросе:
Отправил письмо и Екатерине Феликсовне — добрый и старый товарищ! С ней делился даже сокровенным. Умная, образованная женщина, понимала Федора с полуслова. Но где обещанный ею «Катехизис машиниста»? Стать бы снова у реверса паровоза!
В конце марта Федора отправили в Александровский централ, на север от Иркутска. Семидесятипятиверстный путь одолели в кандалах за два морозных дня. Шли, подталкиваемые прикладами. В полдень — короткая остановка. Стоя погрызли мерзлых калачей — и опять в путь. По сорок верст за восемь часов! Большинство обморозилось, простудилось, но Федор отделался кашлем.
Централ сооружен по-сибирски. Деревянные бараки обнесены бревенчатыми палями, по углам высокого частокола башенки.
В бараках было тесно, и новички полезли под нары. Политические сразу же организовались в коммуны. Так дешевле питаться и лечить цинготных. Начали даже выпускать рукописные журналы.
В мае Сергееву вручили посылку — одежда, белье, сапоги.
Федор задумался, Фрося должна знать, что он не собирается здесь только повышать образование. Но как обойти цензуру?
