— Хорошо, — сжалился Сорокин, — переведу. Тут, вкратце, выводы патологоанатома. Сам-то труп уже кремировали — замечание в связи с тем, чтобы ты понимал, что ошибку твою, если таковая имелась, уже не исправить. Итак, согласно этому заключению, помимо почти летальной степени опьянения и очевидно вскрытых вен, обнаружено интересное: ожоги пищевода четвертой степени. Это соответствует тому, как если ты сейчас, мозгов лишившись, щелочи хлебнешь. Смекаешь, к чему я?
— Нет, — честно признал Сергей, — находясь в меланхолии и стремясь сдохнуть, чего ж для верности не хлебнуть?
На удивление, и на это замечание Сорокин не возмутился, а мирно и несколько печально спросил:
— Неужели тебя в этой ситуации ничего не корежит?
— Нет, — послушно подумав, ответил Акимов.
— И Кузнецов?
Кузнецов-то да, корежит его от Кузнецова, только не в этой связи. Ни к чему начальство посвящать в свои переживания, к делу не относящиеся.
— Понимаю, — к чему-то произнес Сорокин, — и я признаюсь, что картина, подсказанная тебе на месте, меня бы полностью устроила. Хорошая, логичная картина. Если бы не была она подсказана тебе именно инженер-полковником.
— Он что, так вам не глянулся?
Сорокин вздохнул, поиграл желваками. И, наконец, заявил:
— В «очко» он передергивает.
Сергей аж очнулся.
— Что-что?
И снова вздохнул Сорокин:
— Понимаю тебя. Непедагогично признаваться, но, видишь ли, Сережа, я и сам умею, и неплохо, близ Трубной вырос. Строго между нами. — Он, сдвинув брови, подчеркнул: — Ты же понимаешь, что я мог ошибиться?
— Само собой, само собой, — заверил Акимов, сгорая от любопытства.
— На банкете предложил кто-то сыгрануть, — сердито начал Сорокин. — Кузнецов начал ломаться: поздно, пора расходиться, ну секретарь райкома возьми и пошути: так в очко, быстрая сдача. Заподозрил на втором кону: банкует, гадюка, и как будто видит, кому что сдал.
— Везение?
— Перестань. Потом глядь — ах ты, мать честная. Под ладошками-то у него портсигар, серебряный. Он цигарки таскает из пачки, а из портсигара нет. И ладошки-то у него, ты, надо полагать, и не обращал внимания, — блеск, самые шулерские, большие, широкие.
— И что же?
— А то. Сдает — и каждую карту срисовывает, глядя на портсигар.
— Лошадиную память иметь надо.
— Этого я не проверял. Но стандартный шулерской светляк своими глазами видел.
— Что ж, никто не заметил, кроме вас?
— Во-первых, все были уже тепленькие. Во-вторых, постоянно он что-то рассказывает, журчит, голос у него такой, отвлекающий, спокойный. Не замечал?
— Что я…
— …девка красная? Ну да, не девка, но голос у него и манера говорить — как-то притупляет внимание и доверие вызывает, что ли. Как у врача или попа, не знаю, что вернее. Я, Серега, не хочу утверждать, что он зихорник (шулер). Но вот есть такое наблюдение, и никуда от него не денешься. Проверять надо.
Сорокин потер лоб:
— Ибо, знаешь ли, был такой эпизод: дважды в тридцатых вылавливали одного такого. Послужной список геройский, в Ленинграде наголову ликвидировал диверсантов трех вражеских держав — французских, эстонских, финских. Такая вот гроза резидентуры.
— И что же, не было на него материала? — переспросил Сергей, сбитый с толку.
— Брали за жабры, и не раз. Вышибали из НКВД аж дважды, но оба раза восстанавливали. Откопали папу-кулака — отбрехался, братишка у Врангеля служил — такая же пустышка, сорвался, как налим под корягу. Подцепили лишь на том, что скрыл от органов факт, что до двадцатого года существовал с шулерства, — вот это товарищи из НКВД простить не смогли, что ты. Я-то на этот момент и внимания не обратил, решил, что мелочовка, а видишь, оказалось решающим.
Осознав, что проговорился насчет своего участия в этой эпопее, Николай Николаевич махнул рукой:
— Да ну. В общем, хоть так подсекли гада. Ну а там и вылезло, что, оказывается, он еще в двадцатых в ГПУ ложные данные поставлял.
— Это как же так?!
— Перешел границу нелегалом и, чтобы сразу к стенке не приставили, начал вываливать на-гора данные о румынском военно-морском флоте да о своей героической борьбе. Изя Чоклин, не слыхал?
— Нет.
— Это и понятно, в конторе не принято светить именами. Я все к тому, что возникшие сомнения надо разъяснять. Отправляйся, благословясь, и разыщи эту Галину Ивановну.
Сорокин поднял ладонь, пресекая встречные тезисы.
— Все. Хочу видеть ее тут. Уловил?
Главное-то Акимов, как ни был подавлен, уловил.
Что капитан Сорокин, даже после больницы, такой вот никакой, по-прежнему мудрый, опытный и к нему надо прислушиваться. Что думать, да и оценивать ситуацию, перспективы, шаги просчитывать надо не со своей только стороны, а прежде всего с другой, со стороны того, кто вполне может оказаться преступником. Или не оказаться.
— Чтобы ты совершенно не сомневался, подчеркну еще эпизод, — подал голос Сорокин, после раздумий и колебаний.
Он вынул фотокарточку, протянул подчиненному. Отрытое лицо, прямой взгляд, чистые глаза — лицо вроде бы незнакомое. Вот разве что эта блямба, над ноздрей…
— Никого не напоминает? Не узнаешь? — спросил Николай Николаевич.
— Никак нет.
— Плоховато у тебя со зрительной памятью. А если так?
