Осень сорок третьего выдалась ранняя и холодная. Уже в конце сентября дождь шел часто со снегом, темные тучи низко висели над посеревшими от воды избами, грязь хлюпала под ногами. Колхозный хлеб не был убран с полей, хотя работали с самого рассвета и допоздна: с четырех утра до десяти вечера. Почти все трудоспособные мужики ушли на фронт уже в первый год войны, ушли и брат Лиды с отцом. Не осталось и лошадей, за исключением нескольких «непригодных для фронта». Правда, в распоряжении колхозников оставались два старых трактора ХТЗ, которые без конца ломались, запчастей не было, и получалось, что эта техника создавала одни проблемы — ее было необходимо чинить любыми способами, чтобы не попасть под суд за саботаж.
Было бы неправильным утверждать, что людьми, в их стремлении убрать урожай, прополоть колхозные поля, падая от бессилия к концу дня, двигал лишь страх попасть под суд. Присутствовало искреннее желание помочь фронту, приблизить возвращение отцов и братьев с той, более страшной жатвы — где на полях оставались жизни бесконечно дорогих людей. Об этом говорят и Лидия, и все «дети войны», с кем пришлось нам общаться. Но люди находились в состоянии постоянной тревоги, особенно когда узнавали, что кого-то из знакомых осудили, даже за однодневный прогул. Таких случаев было много — наказания распространялись на «уклонистов от сельхозработ» и на школьных учителей.
Однажды утром Лида узнала, что в суд передано дело на ее любимую учительницу Тамару Васильевну Молеву, у нее была высокая температура, и она лежала в полубессознательном состоянии почти сутки, а в это время приказ по школе был издан. Позже, к счастью, разобрались и наказывать не стали, но выписка из приказа уже ушла в суд, Тамару Васильевну вызывали в район, беседовали. Решение об оправдании пришло не сразу. Можно представить, в каком напряжении жила в эти дни учительница.
Нам удалось найти в районном архиве два документа, подтверждающих такие случаи: Акт и выписку из приказа. Публикуем их полностью, сохраняя оригинальную орфографию и пунктуацию:
