Храпко удалось встретить новый 1937 год в Нью-Йорке, в компании своих советских друзей, после завершения всех работ. В час ночи все пошли гулять по главным улицам Нью-Йорка: «На улицах движение транспорта в новогоднюю ночь было прекращено. Во всю ширину улиц двигалась нарядная толпа, со всякими погремушками, дудками, маскарадными масками. Совсем незнакомые люди обращались друг к другу с пожеланием счастливого нового года. На перекрестках улиц было много полицейских, но никаких беспорядков и драк не было, не было и пьяных, но все были в приподнятом, радостном настроении. Рождественские праздники — для детей, а новый год для взрослых и детей». Любопытное замечание, видимо, навеянное воспоминаниями о родине, о том, что не было ни беспорядков, ни пьяных.
Когда подошло время отправляться домой, группа обратилась с просьбой, чтобы обратный рейс из США в Европу был организован на любом, только не на немецком теплоходе. Их просьба была удовлетворена — 9 января 1937 г. они отправились на родину на французском теплоходе. Вот как вспоминает Храпко последние дни в США: «Последние дни в Нью-Йорке 6ыли заняты подготовкой к отъезду и всякими хлопотами: получением паспортов, получением билетов на теплоход и другими делами. Погода стояла ясная, теплая настолько, что мне, одетому в легкий плащ, было жарко, и я несколько раз в день пил апельсиновый сок, на прощанье с США».
Обратный рейс был значительно хуже, чем плавание туда: «Обратный рейс в Европу был хуже: было довольно холодно и волны в океане были огромными. По радио передавали, что финский грузовой теплоход получил повреждение и подает сигналы SOS («терплю бедствие»), но наш теплоход продолжал следовать своим курсом. Это сообщение вызвало беспокойство у пассажиров, наиболее нервные не ложились спать, не раздевались на ночь — находились «в боевой готовности»». Так продолжалось двое суток.
На шестой день теплоход прибыл в порт Гавр, оттуда на поезде группа перебралась в Париж, где в первый же день Храпко и другие пошли гулять пешком, чтобы лучше ознакомиться с городом. Три дня пролетели очень быстро, и они выехали из Парижа в Берлин, где их опять разместили в общежитии при торгпредстве на Гайсбергштрассе. Любопытная деталь осталась в памяти Михаила Алексеевича о том, как вечером все присутствующие с воодушевлением пели «Широка страна моя родная».
Из Берлина прямым поездом выехали в Москву. «Чем дальше двигались на восток, тем сильнее были морозы. На нашей границе в вагон вошли наши пограничники, проверили наши документы и поздравили с возвращением на Родину. Это было очень приятно, но мы мерзли в дороге, а в Москве был мороз — 25 °C. Особенно доставалось ушам — мы были в шляпах».
В январе 1937 г. группа вернулась на родной завод. Естественно, мы задаёмся вопросом о том, что дала эта поездка? Главный ответ был дан в декабрьском выпуске 1936 г. заводской многотиражки «Наш трактор»:
Сам Михаил Алексеевич тоже рассуждал об итогах. Во-первых, он понял многое о себе — о нем отзывались как о хорошем специалисте, не без его участия был выправлен ряд недочетов на самих американских заводах (они всплывали во время осмотра станков для закупки). Во-вторых, это осознание привело к повышению самооценки, развитию уверенности и большей самостоятельности в его работе. В-третьих, увидев высокий уровень организации производства, нужно было добиваться того же на родном предприятии.
А станки, закупленные в 1936 г., по утверждению специалистов проработали по 40–45 лет на Челябинском заводе, выпуская трактора.
Челябинск
Герой нашего исследования — Исаак Моисеевич Зальцман. Пять лет мы собирали информацию о нем. Сначала мы изучили, какой он был директор, потом — что сделал для нашего города за восемь лет пребывания в нем. Собрав воспоминания людей, знавших его лично, попытались составить его портрет, затем попробовали выяснить, за что и почему он попал в немилость, параллельно изучив вопрос о его руководстве трудмобилизованными бойцами из Средней Азии. Мы пытались реализовать социальный проект — установить памятную доску на доме, где проживал Исаак Моисеевич.
