Присев на корточки, он понял, что не ошибся. Осторожно наклонил на себя деревянный щит, убедившись, что тот собран из тонких досок и совсем не тяжелый. А вот под щитом его ждал сюрприз, на который он и надеялся. Угол листа был отогнут, очевидно, ломом. Когда-то, еще несколько лет назад, ворота помяли чем-то тяжелым. Может, машина задела, может, маневровый паровоз или товарный вагон. Но во время удара сварка отлетела, и лист оказался отделенным от рамы ворот. Его подправили, а вот снова приварить не успели. И вот кто-то воспользовался этим, отогнув лист и устроив себе лаз на территорию завода. А чтобы он не бросался в глаза, на всякий случай его прикрыли щитом.
— Ого! — раздался за воротами голос Кондратьева. — Вот так он и пробрался на завод!
— Он? — задумчиво переспросил Буторин. — А может, и они. А может, и не пробрался, а регулярно пробирался и этим же путем возвращался в город.
— А что там с той стороны? — снова спросил майор.
— Вот этот деревянный щит. Ну-ка, попробуй, сможешь его, находясь по ту сторону ворот, сдвинуть, чтобы прикрыть лаз?
Буторин сдвинул щит в сторону, а лаз оставил свободным, чтобы через него можно было проникнуть внутрь. Кондратьев встал на колени и двумя руками легко сдвинул щит изнутри, закрывая проход. Он даже поставил его немного под наклоном, чтобы его не уронило порывом ветра. Получалось, что кто-то устроил себе надежное место для каких-то дел на территории эвакуированного завода. Надежно! Никто посторонний не придет, можно в безопасности есть, спать и заниматься любым делом, для которого нужно вот такое укромное местечко. Можно и хранить что-то. Целый склад устроить можно, постепенно перетащив на территорию завода любое количество вещей или… оружия, взрывчатки. Ведь взрыв же был, его слышали. И произошел он внутри цеха, в который ведут вот эти самые рельсы.
Коган стоял у окна и задумчиво курил в форточку, слушая, как оперативник из МУРа допрашивает вахтера. Как и следовало ожидать, старик никого и ничего не видел. Обзор из окна невелик, дверь проходной закрыта. Только иногда вахтер выходит, чтобы очистить от снега ступени, на случай если приедет какое-то начальство, да и самим чтобы ноги не переломать на утоптанном снегу.
— Ты, товарищ, не сумневайся, — горделиво приглаживая пальцами густые седые усы, заявлял вахтер. — Если б что заметил, как на духу выложил бы. Я же в молодости тоже в милиции служил. Награду имею от советской власти за отличную службу. Я бы и сейчас готов, да только вот в те годы пулю поймал. Комиссовали меня, но я всегда на страже закона и порядка, дорогой товарищ.
— Ну, вот так, товарищ майор, — развел руками молодой оперативник, а потом принялся складывать в папку листки бумаги с объяснениями вахтера. — Что и следовало ожидать.
— М-да, — кивнул Коган, — так всегда и бывает, когда с самого начала чего-то ожидаешь.
Оперативник недоуменно посмотрел на него, пожал плечами и, не дождавшись пояснений, что же этот майор хотел сказать, ушел докладывать Кондратьеву о результатах допроса свидетеля. А Коган подошел к столу, подвинул стул и уселся на него верхом напротив вахтера. Молодой оперативник не понял его слов, и в этом его беда. Понимание придет с опытом, с возрастом. Если ты сразу, только начиная допрос, уверен, что допрашиваемый тебе ничего не расскажет, мол, ничего не знаю, ничего не видел, то и получишь такой результат. Ты как бы заранее себя настроил на него. А ведь допрос — это не просто вопросы одного человека и ответы второго. Это диалог, это система взаимодействия, не словесного, а умственного. Допрашивая, ты должен заставить человека активизировать воспоминания, убедить его вспомнить, стимулировать его желание вспомнить то, о чем он и не задумывался, что вообще мог упустить в нужный момент. Он видел, но не помнит этого, пропустил его мозг этот факт. Работа следователя во время допроса сродни работе археолога на раскопках. Ты знаешь, в каком направлении искать, в каком месте, но не знаешь наверняка, что именно найдешь. Иногда даже то, что не относится к данному преступлению, а к другому, похожему. Да мало ли вариантов развития допроса, если ты умеешь задавать вопросы, заставлять задумываться, вспоминать.
— Милиционером, значит, служил, Василий Кузьмич? — покивал Коган. — Да, времена были тяжелые для милиции. Только начинала она учиться работать, опыт приобретала. А преступность тогда ох как свирепствовала!
— И не говорите, товарищ, — солидно кивнул вахтер. — Ведь в те годы что ни ночь — убийство, ограбление, налет. А у нас что же, в основном мальчишки-комсомольцы. Азарта много, а умения нет. Это хорошо, что я уже взрослый был, с завода по призыву направили. Я и в гражданскую воевал, и в германской успел повоевать.
— Скажите, Василий Кузьмич, а район у вас рядом с заводом тихий, поди?
