— Что я скажу? — горько сорвалось у меня. — Что все эти люди, которые были здесь, считают меня убийцей… Что, положа руку на сердце, Николай может поклясться, что видел, как я вхожу в комнату убитой; Валя видела меня почти в момент убийства; Медынин может подтвердить, что он видел кровь на моих руках… Словом, что я убийца, убийца, убийца…
Я с каким-то озлоблением повторял это слово, чувствуя, что оно, как молот, бьет меня по голове.
— И они не ошибутся, — грустно сказал следователь.
— Что убийца — я?
— Да, — так же ответил он, — суду не часто приходится иметь дело с такими загадочными убийствами по приказанию сильной воли слабой… Убийства, жертвой которого очутились вы…
— Значит, я убийца, — тупо повторял я, — меня отправят на каторгу…
— Надейтесь, что судьи поймут, — мягко бросил следователь, — здесь многое слишком ясно… Они найдут настоящего убийцу…
— А если нет? — почти закричал я.
— А если нет… тогда…
— Я знаю, что тогда, — как стон, вырвалось у меня из горла, — и я, обессиленный, упал в кресло и зарыдал, задыхаясь и ломая пальцы…
Случайно я заметил, как следователь наклонился надо мной и по одной из морщинистых щек сухого чиновника, ставшего на время только человеком, тоже скатилась крупная слеза.
Сегодня мне подали обвинительный акт. Я не буду приводить вам его: если вы прочли внимательно записки, вы знаете его содержание…
А через несколько дней будет суд. Целую жизнь не запятнавший себя никогда бесчестным поступком или корыстной гадостью человек, пред которым, быть может, была впереди хорошая, трудовая и светлая жизнь, я — Сергей Николаевич Агнатов, — предстану пред судом в качестве убийцы женщины, убийцы из-за ящичка с бриллиантами… И когда будут читать обвинительный приговор, каждый человек, кто только будет находиться в суде, станет смотреть на меня и думать: вот эти руки были в крови, это лицо склонялось над хрипящей, умирающей женщиной, эти глаза смотрели в потухающие глаза убитой…
Кто спасет меня от этого ужаса? Кто размотает этот клубок кошмарных событий, кто поймет, что я — убийца, который не помнит, — достоин только сожаления, а не каторги?..
Кто сумеет доказать, что я, случайный убийца, — невиновен, и найдет настоящего убийцу, доказав его вину?..
— Ватсон, — шепнул мне на ухо Шерлок Холмс, — с этой дамой случилось несчастье.
— Откуда вы знаете? — с изумлением посмотрит я на него.
— Дедуктивный метод, — хладнокровно ответил сыщик. — Она плачет.
— Но почему же вы думаете, что она плачет от несчастья? — пораженный его доводами, пробормотал я.
— О, мы, сыщики, должны быть внимательны ко всему… Войдя в комнату, она сказала: «Сударь, со мной случилось несчастье». Сопоставьте ее заявление и слезы, и вы поймете, что я прав.
— Да, да, — преклоняясь перед ним, сказал я.
— Сударыня, — сказал Шерлок даме, — скажите, что привело вас сюда…
Дама приложила платок к глазам, одним усилием воли сдержала истерический крик горя и ответила:
— Один рубль десять копеек.
— Наследство? — быстро схватывая ее за руку, спросил Шерлок. — Украли?
— Отдала. Сама. Везде то же самое.
— Кому?
— Ему. Фамилию сейчас забыла. Рядом с нами. Высокий, рыжий.
— Записывайте, Ватсон: высокий, рыжий. Требовал и угрожал?
— Откуда вы знаете? — с удивлением, в котором сквозил ужас, спросил я.
— О, мы сыщики. Что у него было в руках, сударыня?
— У него? Ветчина.
— Записывайте, Ватсон. Это первый случай в моей практике — убийство ветчины.
— Докажите, что он жулик, господин Холмс, — умоляюще произнесла дама, — сделайте это ради моего малютки-сына, исключенного из университета за невзнос платы, и ради моего малютки-мужа, лишившегося места в кредитной канцелярии…
— Сударыня, — сказал Шерлок Холмс, — я сделаю все, что смогу…
— Это работает шайка канадских подкалывателей, — хмуро сказал Холмс, когда женщина ушла. — Том Джонс, человек с рваным ухом, и его шайка… Я накрою их… Ватсон, кто-то звонит…
— Телеграмма…
— И ее, конечно, принес не ученик консерватории, а телеграфист…
— Шерлок… Откуда…
— О, мы сыщики… — Он быстро пробежал телеграмму и, побелев, тяжело опустился в кресло. — Ватсон, преступление развертывается… Среди белого дня, на Невском, с человека взяли полтора рубля за фунт сливочного масла…
— Вы шутите, — не веря собственным ушам, произнес я, — не может быть. Ведь около Петрограда десятки вагонов с прекрасным сливочным маслом… Полиция…
— Полиция? — раздраженно сказал Холмс. — Что вы мне говорите… Шайка канадских грабителей сильнее полиции… Кто-то идет, Ватсон…
— Письмо. Почерк неразборчивый.
— Это пишет Джим, моя собака, которую я дедуктивным путем научил писать на почтовой бумаге.
Он вскрыл конверт и громко произнес:
— Преступление…
— Продолжается?
