Сделав еще несколько быстрых шагов, девушка, словно подкошенная, упала… Но вот она снова поднялась на колени и поползла… Страшные клыкастые гусеницы танка уже совсем рядом. Но в самый последний момент Анюта схватила за плечи раненого, подтянула к себе и вместе с ним скатилась в воронку, черневшую рядом. Над головой с лязгающим гулом проползло стальное тело боевой машины.
Максакова подняла голову, стряхнула с себя осыпавшуюся землю и радостно улыбнулась: жизнь солдата была спасена.
Теплым весенним днем сорок четвертого года дивизия шла в новый район сосредоточения. Марш, осуществлявшийся вдоль фронта, продолжался несколько суток подряд. Длинная дорога утомила солдат. Тысячи ног, копыта лошадей, колеса автомашин и повозок до самого поднебесья клубили назойливую пыль. Трудно было дышать.
Но вот полк втянулся в молодую рощицу и по колонне разнеслось долгожданное:
— Сто-о-о-ой! Рра-а-зо-йди-ись!..
Привал.
Колонна мгновенно распалась. Загремели котелки, задымили самокрутки. Раздался смех, посыпались шутки. Солдаты искали под деревьями поудобнее места, чтобы полежать в зеленой траве.
В стороне от дороги на поваленной снарядом толстой сосне среди кряжистых сучьев сидел завидного роста пехотинец. Ему было лет пятьдесят. Годы заметно посеребрили его окладистую густую бороду; поседевшие усы были аккуратно закручены полуколечками. Солдат казался немного грузноватым, но подтянутым. На плечах полинялой, много раз стиранной гимнастерки ефрейторские погоны. На груди поблескивала медаль «За отвагу» и рядом — Георгиевский крест.
В узловатых пальцах подрагивающей руки солдат держал исписанный чернилами лист бумаги. На ресницах больших серых глаз, устремленных куда-то в пространство, сверкали слезы. Загорелое лицо его будто окаменело. Я понял: к человеку пришло горе…
Меня заинтересовал этот пожилой бородатый воин. Подойдя к нему, я спросил:
— Что случилось, товарищ ефрейтор?
Солдат неторопливо поднял голову, взглянул на меня и, увидев перед собой офицера, быстро встал.
— Ефрейтор Кудряшов, Василий Иванович, — представился он.
По загорелой щеке солдата скатилась крупная слеза и затерялась в бороде. Видимо желая скрыть это, он быстро вытер щеку кулаком, тяжело вздохнул.
— Леньку убили фашисты… Сына… Танкиста, — проговорил он сдавленным голосом и протянул мне письмо. — Вот, товарищ майор, читайте! — А сам снова опустился на сосну, закрыл лицо руками. Нервно задергались его широкие плечи. Теперь уже он не стеснялся слез.
Я с сочувствием смотрел на пехотинца, зная, что помочь его горю нельзя.
В письме товарищи сообщали о смерти командира танкового батальона майора Леонида Кудряшова. Вспоминали о том, каким замечательным человеком он был, как часто рассказывал им об отце, который вот уже третий раз за свою жизнь сражается с немцами.
— Ленька-то сызмальства душевным пареньком был, — начал ефрейтор, оторвавшись от горестных дум. — Всем угодить, всех пожалеть старался: то кошку чью-нибудь с перебитой ногой принесет домой, то цыпленка заболевшего… Помню, пошли мы как-то в лес делянку выбирать для дров. И попалось нам гнездышко одной птахи: пять яичек рябеньких в нем. Увидел мой Ленька яички и говорит: «Нельзя нам, батя, уходить от гнездышка — разорит его ведь зверь, и погибнут птенчики… Караулить надо…» «Так разве птенцы скоро будут? — отвечаю ему. — Недели две, пожалуй, ждать придется…» «Все равно караулить надо», — не унимался Ленька. Еле уговорил его уйти от гнезда. Потом он, постреленок, собрал ребят и каждый день бегал с ними к гнездышку-то. Все беспокоился…
Ефрейтор вспомнил и то, как ходил с сыном на рыбалку, а потом, когда парень подрос, брал его с собой на охоту.
Я знал: велико горе солдата, и ему нужно было отвлечься, выговориться. Поэтому молчал. А он говорил, говорил…
Вдруг, словно вспомнив что-то важное, Кудряшов порывисто встал. Вынул из кармана платок, вытер глаза, расправил под ремнем гимнастерку.
— Ну погодите, ироды!.. — громко сказал он. — Один у меня был Ленька-то. За него сполна рассчитаемся! Теперь жена его, Катюша, да двое внучат осиротели… В Сибири они, с моей старухой… Теперь, стало быть, мне определено: прежде чем к ним попасть, на Иртыш, должен я побывать в фашистском Берлине. Иначе мне нельзя… — закончил ефрейтор твердым голосом.
Я любовался этим широкоплечим, разгневанным богатырем. В нем было столько же доброты, сколько гнева и ненависти. Можно было позавидовать его железной стойкости. «Ни война, ни горе не сломят такого», — подумал я.
А время шло, части нашей дивизии, освобождая, родную советскую землю, продвигались все дальше и дальше. Но вот один из стрелковых полков был остановлен противником на заранее подготовленном им для длительной обороны рубеже. Подразделения полка, оказавшись на открытой местности, попали в невыгодное положение.