Мы с командиром полка Хромозиным сидели на поваленной взрывом сосне, возле сгоревшего дома. Говорили о боевых делах: на рассвете полку предстояло атаковать сильно укрепленный рубеж противника.
Из зарослей молодого березняка вышел коренастый немолодой солдат со скуластым лицом. Слегка ссутулившись, как нередко бывает с высокими худощавыми людьми, он медленно шел через поляну. На его правом плече висел автомат, казавшийся маленьким, игрушечным. Подойдя к нам, солдат ловким движением поправил ремень на шинели, крепче прижал локтем автомат и тихим грудным голосом сказал:
— Рядовой Назаров… Разрешите обратиться, товарищ подполковник?
Взглянув на пожилого солдата, Хромозин ответил:
— Слушаю, Петрович. Что у тебя?
«Назаров… Назаров», — мучительно напрягал я память, пристально всматриваясь в солдата. Лицо его казалось знакомым. «Где мы с ним встречались? Когда?..» Но вспомнить не мог.
Солдат немного помялся, указательным пальцем левой руки провел по серебрящимся усам и взволнованно проговорил:
— Товарищ подполковник… Давно мы с вами воюем, и еще, видно, немало придется бить фашиста. Хотя мне пятьдесят первый идет, но уверен, что еще принесу пользу Отечеству. Потому нельзя иначе! Товарищ подполковник, не откажите дать рекомендацию… В партию хочу вступить…
— Присядь, Петрович, — пригласил Хромозин солдата, кивнув на пенек, что торчал напротив сваленного дерева, где мы сидели. Назаров опустился на пень, помолчал.
— Значит, в партию хочешь? — спросил командир полка.
— Решил вступить…
— Ну а что пишет с Алтая семья? Как дома, жена как?.. — поинтересовался подполковник.
— Жива-здорова, работает за нас, мужиков. Скучает, пишет…
— А брат как?
— Брательник, Кирилл, воюет… Недавно весточку прислал. Только обидно, не знаю, на каком он фронте. Разве по полевой почте узнаешь?.. Ну да все равно. Важно, что бьет фашиста.
Угадывалось, что этот солдат пользуется уважением в полку и командир не раз беседовал с ним.
— А сам-то брату пишешь? — спросил Хромозин и, не дожидаясь ответа, взглянув на меня, продолжал: — Значит, решил, Назаров, коммунистом быть? Хорошее дело! Достоин быть в рядах партии…
Подполковник открыл полевую сумку, вынул из нее блокнот и, положив на колени планшет, стал писать.
— Недавно получил письмо от старухи, — между тем продолжал солдат, и на лице его затеплилась добрая улыбка. — Пишет: работают там все, в Сибири, не жалея сил. Снабжают, стало быть, фронт и оружием, и хлебом. Шлют и людей на подмогу… А Кирилл отличился в боях, получил орден Славы недавно.
Я всматривался в лицо пехотинца и все же никак не мог вспомнить, где мы встречались.
Подполковник написал рекомендацию и подал солдату. Тот быстро пробежал ее глазами, поблагодарил, аккуратно свернул вчетверо исписанный листок бумаги и бережно положил в карман гимнастерки.
— Разрешите идти, товарищ подполковник?
Командир полка вместо ответа крепко пожал ему руку. Назаров ловко вскинул руку к пилотке, повернулся кругом и зашагал по лесной тропинке.
И вот тут-то, глядя на удаляющуюся широкую спину воина с автоматом, на его бодрые размеренные шаги, я наконец вспомнил — словно искра вспыхнула в мозгу. В памяти всплыл бой за белорусское село Горовые, на подступах к Полоцку. Я будто вновь увидел горящий дом на окраине, клубы черного дыма, колодец с длинным журавлем. Возле дома, на суку старой ветлы, висела молодая женщина. Посиневшее лицо ее неестественно склонилось набок. На куске фанеры, привязанном к ее руке, выведено химическим карандашом: «Партизан».
Рядом стояла маленькая хрупкая девочка и, захлебываясь рыданиями, жалась головкой к босым ногам повешенной женщины. Она дрожала от страха и, еле держась на ногах, закрывала рукой бледное худое личико. Длинные русые косички сползали по тонкой, исхудавшей шее.
Пугливо озираясь, девочка быстро повернула голову и, увидев наших солдат-разведчиков, которые вели в штаб полка трех пленных, неожиданно ухватилась за холодные ноги матери.
— Ой, мамо, мамо! — тоненьким голоском выкрикнул ребенок…
Труп покачивался на веревке. Ветер теребил на плечах молодой женщины пышные пряди льняных волос. Пахло гарью, во рту было горько от дыма, смешавшегося с едкой пылью, стелящейся над разбитыми, сожженными домами. И холодил сердце жалобный детский плач:
— Ой, мамо, мамо…
А бой не утихал: на опушке леса грохотали разрывы снарядов, с диким воем проносились мины. Среди развалин разрушенного села не было видно ни одного жителя. Солдаты, кто очутился возле колодца, застыли, потрясенные этой картиной…
К девочке подошел высокого роста пехотинец в шинели с обгорелой полой, бережно взял ребенка за плечи и отвел в сторону от матери. Девочка не хотела уходить, вырывалась, плакала. Но солдат сумел уговорить ее.
— Скорее уйдем отсюда… а то могут опять прийти фашисты…
Мертвую женщину сняли с дерева, развязали петлю. А солдат, заведя девочку за развалины сарая, вынул из кармана кусок трофейного шоколада и, подавая ребенку, сказал:
— На вот тебе, маленькая. Не плачь… Не бойся…