На аэродроме Обани было еще темно, когда тяжелый транспортный «Геркулес» коснулся колесами его взлетно-посадочной полосы. Самолет проехался еще несколько минут по рулежным дорожкам и замер наконец на месте около большого ангара. Загудели какие-то механизмы, и его задняя аппарель стала открываться.
Пора было выходить из самолета, но Андрей не мог.
Его ноги намертво приросли к железному полу.
Он сидел вот так, без движения, уже несколько часов. С того самого момента, когда достал из кожаного портфеля, в котором хранились картонные папки с «заключениями о смерти», подписанные медиками кабульского госпиталя, папочку, на которой было написано «Капитан Мари Савелофф», открыл ее и стал читать. Зачем он это сделал? Что дернуло его тогда за руку? Кто знает?
Врачи написали в этой скорбной бумажке, что девушка погибла вследствие сильного удара, повлекшего перелом позвоночника. А вот дальше...
Дальше была написана коротенькая фраза...
Андрей раз за разом перечитывал эту строчку. Весь оставшийся путь до аэродрома в Обани... Ему хотелось выть, рвать зубами большой деревянный ящик, в котором находился сейчас оцинкованный железный гроб с телом Мари, ему хотелось биться головой о металлические стенки самолета... Но... ничего этого он не делал... Андрей просто замер, перечитывая с уже в тысяча первый раз эти слова, а по его щекам текли молчаливые горькие слезы.
«...Патологоанатомом, установившим причину смерти, также было выявлено, что капитан Савелофф была беременна, со сроком приблизительно в 6—7 недель...»
Он смотрел на эти строчки, написанные равнодушной рукой, и:
«...Ты все просрал, капитан! Просто взял и просрал свое счастье!.. Какой же ты мудак, Андрюха! Мудак и законченный идиот! И ты будешь наказан за свою глупость. Я сам тебя накажу! Сам!..»
Солдаты, встречавшие самолет, уже начали выносить скорбные ящики из чрева самолета, а Андрей все сидел и сидел на жесткой лавке, перечитывая раз за разом эти строки, словно пытался вбить их в свою память навсегда. Он даже не заметил, как к нему подошел Жерарди и присел рядом.
Генерал посмотрел на бумагу в руке Андрея и, видимо, прочел то, что в ней было написано:
– Ты не знал, Ален?
– Нет, – ответил он глухо.
– Я говорил ей, что ты скоро вернешься... Ей нужно было подождать всего две недели... Я не хотел ее отпускать в этот проклятый богом Афганистан. Но ты же знаешь Мари...
– Знаю, Паук.
– Удержать ее было просто невозможно! Она всегда была упрямой и своевольной девчонкой. Об этой новости она собиралась сообщить тебе сама и не хотела ждать.
– Мы так и не встретились, Паук.
– Судьба...
Генерал покряхтел по-стариковски, вставая:
– Пойдем, капитан. Здесь больше нечего делать. Пойдем, сынок.
...Через несколько часов, уже в Абажеле, сидя в кабинете Паука, они вдвоем попытались напиться, но... Горе не заливалось алкоголем – коньяк их не брал. Крепость этого напитка оказалась слабее их общего горя, и эти вояки пили его, словно воду.
На следующий день Мари увезли в Париж.
Генерал просил, почти приказывал Андрею ехать вместе с ним, но... Он не полетел. Он просто не смог. Андрей просто не представлял, как будет смотреть в глаза ее матери и какие слова говорить...
Он попросту воспользовался своим статусом пенсионера и уехал совершенно в ином направлении. Сначала в Марсель, к Питону. А еще через несколько часов он уже поднимался на борт самолета, выполнявшего рейс Марсель – Тель-Авив.
Это, наверное, было похоже на бегство. Да, скорее всего это именно оно и было. Первое и единственное в жизни Андрея бегство. Но он точно знал, для чего поступает именно так. Он ехал наказывать самого себя. Одиночеством...
Все проходит, пройдет и это...
...Вернувшись из Франции, Андрей снял себе крохотную меблированную квартирку и уединился от всех. Спрятался от всего мира, как моллюск в своей раковине...
Да это и была самая настоящая раковина.
