…Была поздняя пора, когда мы подъехали к огромной поляне, где отдыхали кундравинцы. Вдали чернели горы, а с высоты большой сопки были хорошо видны степные дали, над которыми то и дело вспыхивали огни праздника. Доносились песни, которые не были протяжными и грустными, как в старину, а звучали радостно и по-настоящему весело и задорно. Даже цветы на поляне, и особенно ландыши, пахли очень хорошо. А это, говорят, добрая примета. Быть большим хлебам, большому урожаю в краю седых веков…
Дом Маслихова ближе других к степи. Из окон видать степь, весной зеленую, в ручьях, потом седую, когда ковыль, ближе к осени, постареет. Если распахнуть окна в середине лета, в комнаты нанесет запахов цветочной пыльцы.
…Маслихов с утра узнает, какая наметилась погода. Он глядит в окно, исполосованное дождем, и думает, что опять придется все перестраивать на ходу. Ему приходят на память чьи-то слова, что погода — это не расписание поездов. И право, обидно за степь, в которой он прожил много лет. Опять дождь, да какой, до обеда не просохнет!
Он звонит в Марииновку, в Степное.
— Как у вас с погодой? Тоже льет? Надолго ли?
Говорит по телефону негромко, чтобы не разбудить домашних. Советует не ждать солнца. Этого гостя они, видно, так и не допросятся нынешним летом.
Часов в десять Маслихов едет в Бреды. 36-километровая дорога ненадежна от частых дождей. На долгом подъеме машине тяжело.
— Новый бы нам газик, Александр Петрович, — говорит шофер. — Этот уже отходил свое.
— Не заработали мы его еще, Василий. Не дадут.
— А почему бы не рискнуть?
— Хорошо, попрошу, — говорит Маслихов, но Василий чувствует по его голосу, что директор не попросит.
Они долго молчат, каждый думая о своем. Потом Маслихов спрашивает:
— Пойдешь, Василий, на комбайн? Людей у нас не хватает.
— Не пробовал я ни разу, Александр Петрович. Боязно как-то.
— С Ереминым поставим, за ним потянешься. Он не откажет в помощи.
— А вы как, Александр Петрович? С кем будете ездить?
— Чем я сам не шофер? — Маслихов смеется. — Месяца два один поезжу.
— Я не против, — говорит Петренко. — Надо комбайн только успеть облазить, пока время терпит.
— Завтра и переходи.
Они возвращаются в Андреевку во второй половине дня. Под самой деревней, переезжая бродом набухшую от ливней Сынтасты, Петренко спрашивает у директора:
— Когда экзамен, Александр Петрович?
— Скоро, через неделю.
— Ну как, успеете подготовиться?
— Подготовиться? — Маслихов трет ладонями глаза. — Если бы на уме только одни экзамены…
— Завидую вам, Александр Петрович, — говорит Петренко. — В институт поступили. Нашли время.
— Трудно, Василий, — признается Маслихов. — Еду, а в голове каша, не рад, что связался. На ходу бы почитать, да на такой дороге все вытрясет. Тянуться, конечно, буду. Раз взялся — добивать надо.
— Надо, — говорит Петренко. — Все уж знают, что вы студент.
Мартовским теплым днем в одном чешском кооперативе ждали гостей из Советского Союза. Подошла машина, хозяева окружили невысокого, коренастого парня. У него были черные густые волосы, гладко зачесанные назад, и веселые карие глаза. Он улыбался, крепко пожимал руки.
Его спросили, почему он приехал один, где его товарищи.
— Они сейчас все на заводе, там митинг. Я один в группе ваш коллега, — объяснил Маслихов. — Из деревни, значит. Мне у вас нужно было побывать, дома меня спросят об этом.
У него узнали, что он хочет посмотреть.
— Машины. Все, какие у вас есть. Это по моей части.
— Вы инженер?
— Нет, пока еще нет, — засмеялся Александр Петрович. — Я просто механизатор, комбайнер, тракторист.
Он обошел мастерскую, заглянул в каждый уголок. Задержался возле рабочих, поднимавших какую-то тяжелую деталь. Не раздумывая, помог им. На машинном дворе спросил:
— Можно посидеть на комбайне или на тракторе?
Он сбросил пальто и оглянулся, куда бы положить его. Кто-то из рабочих взял у него пальто. Он обошел комбайн со всех сторон, похлопал его, потом забрался наверх. Оттуда задавал вопросы. Вытащил небольшую записную книжку и что-то записывал в ней.
Спрыгнул на землю, радостно сказал:
— Хорош. Да и вообще тут у вас хорошо. Солнце вон какое, у нас еще зима.
Запрокинул голову, зажмурил глаза. Солнце било ему прямо в лицо. Он не отводил его, точно хотел загореть за эти несколько минут. Золотая звезда с серпом и молотом тоже ловила солнце.
Позже в большой комнате, полной от желающих поговорить с русским, его попросили рассказать о себе, о своем крае. Он встал, взволнованный этой просьбой.
— Рассказывать я не мастер, — сказал Маслихов. — Но попробую. Жаль, что я не привез вам в подарок ковыль. Вы бы сразу поняли, где я живу. У нас в степи много ковыля, и весной он цветет.
Впервые в жизни он говорил так долго. Рассказал о взволновавшем всю страну походе на целинные пустоши. О том, как сам в пятьдесят пятом приехал в брединские степи.
— А Золотую звезду за что получили? — спросили его.
Улыбнулся, словно не знал, что сказать.
