– Я тоже тебя люблю.
– Но я не имею права. Я человек шальной… Сейчас я тебе кое-что покажу.
Они вдруг оказались в углу, возле полок, Салли вытащил потертую папку. Мокрые пряди прилипли ко лбу, глаза горели. На разноцветных листах перед Мэриэтт развернулись объемные разрезы узлов, стрелки, цифры, штриховки.
– Это двигатель, моя идея. Я ведь еще учусь в Массачусетском технологическом. Есть еще аккумулятор и даже генератор… Если не выйдет с живописью – подамся в Нью-Йорк, попробую продать их «Мартину Бейкеру» – вместе с собой. Видишь, как меня швыряет? Мэриэтт, я ищу себя, человеку отпущено мало времени…
– Ты мятежный дух, – заметила Мэриэтт. – Почему ты перестал меня обнимать?
– Ты уже определилась, ты нашла себя в жизни, в этой своей медицине, тебе повезло. Я тоже хочу этого, хочу стабильности, хочу семью, но начинаю бояться, что мне так и суждено болтаться без руля и без ветрил, и это однажды может плохо закончиться, и я боюсь за тебя, потому что как-то так вышло, что без тебя я своей жизни уже не представляю.
– Как приятно слышать, – прошептала Мэриэтт.
И они вновь набросились друг на друга с прежним пылом.
– Я начинаю понимать, почему считается, что любовь пахнет смертью. Неожиданное чувство… Мэриэтт, ведь мы можем погибнуть.
– Ну и пусть. Зато будем вместе.
Несмотря на всю странность разговора, Мэриэтт нравилось его направление.
Неизвестно, чем бы закончилась эта беседа (а может быть, даже очень хорошо известно), но тут вдруг, очень некстати, появился Мэтт – благодаря минимализму устройства лестницы его голова показалась прямо из пола.
– Откуда льет? – жизнерадостно закричал он. – Эге, да на вас сухой нитки нет! Срочно надо выпить, не то простудитесь!
Мэриэтт пришлось познакомиться с муками ревности. У античного красавца Салли отбоя от девчонок не было, хотя по байкерским меркам ему не хватало брутальности – еще большим успехом пользовался его бритоголовый соперник Реджи Барк со зверской рожей, – однако романтический облик Салли вкупе с присущей долей таинственности обеспечивал зашкаливающий градус женского внимания. Сердце у Мэриэтт сжималось, и пару раз по зловещему анонимному звонку она все бросала в лаборатории, прилетала в мастерскую, и растерянный Мэтт становился свидетелем весьма драматичных объяснений. Завершались они, впрочем, вполне благополучным, хотя и не менее бурным финалом, заставлявшим смущенного механика, покашливая, удаляться за стенды или спускаться на нижний этаж.
Еще Мэриэтт терзали ужасные сомнения, которыми она делилась с зеркалом в ванной. Понравится ли она Салли как женщина? Сможет ли она в постели дать ему то, что он захочет? Говорят, бывают ужасные случаи, и у людей все распадается…
Однако ни до чего серьезного дело у них пока не доходило – бог знает почему, ни клокочущий страстями Салли, ни вдумчивая Мэриэтт не решались переступить черту. А там подошло время ехать в Нью-Йорк, на выставку Климта. Перед отъездом Джулианна, все это время философски созерцавшая их безумства, сказала: «Как вдвоем уехали, так уж постарайтесь вдвоем и вернуться».
В эту поездку Мэриэтт впервые поняла, какое бесхитростное и огромное счастье просто находиться рядом с любимым человеком.
Поначалу Салли был радостно оживлен.
– Смотри, какое сумасшедшее богатство ракурсов! Странно, почему никто еще не сравнивал Климта с Тулуз-Лотреком? Им обоим было все равно откуда смотреть, все равно получался шедевр! Климт, я думаю, тоже запросто мог рисовать афиши, да еще какие!
Но чем дальше они шли по залам, тем больше Салли мрачнел.
Они стояли у золотой «Данаи», а за их спинами, на противоположной стене сиял неистовством красок прославленный «Парк». Салли хмуро, исподлобья смотрел на картину и грыз уже не ноготь, а весь палец.
– Как много у него рыжих, – сказала Мэриэтт.
Но Салли думал о другом.
– Он был Бог. Он мог все. Классическая форма, авангард, орнамент, он мог быть архитектором, из него это рвалось, а знаешь почему? Он понимал, он чувствовал вездесущность искусства, он мог сотворить чудо из всего, за что брался… этого не выскажешь словами. Мэрти, я боюсь, у меня ничего не выйдет. Этого не превзойти, невозможно тягаться с гением. Прошу тебя, давай уйдем.
Уже сидя в самолете, Салли вновь заговорил:
– Мэрти, ты знаешь, я ищу себя, но временами мне кажется, что я бьюсь лбом об стену. Мне ничего не открывается, никакая дверь. А ведь без этого нельзя. Ну помнишь, «Девятые врата» – один человек проливает литры пота, затрачивает неимоверные усилия, идет на преступления – и в конце концов у него даже получается что-то, а потом вдруг видит, что кто-то другой шутя, даже особо не задумываясь, добивается того же, если не большего, и идет дальше. То, что твое, должно позвать тебя, зажечь для тебя свет… а я нигде этого не вижу. – Он затряс головой. – Эх, Мэриэтт, никакой я не художник.
После этого он смолк и всю оставшуюся дорогу смотрел перед собой так мрачно и сосредоточенно, что Мэриэтт поняла: час пробил, была не была, пора брать инициативу в свои руки. В аэропорту, когда они подошли к «Тарантулу», она сказала:
– Поведу я.
