И снова муть и мешанина, как при обрыве ленты в старинном кино, рев бесчисленных моторов, море байков, затопившее дорогу и склоны вокруг нее, две черные фигуры, которых называли «родители», и вот уже светло-серая плита с полукруглым верхом, открывшая Мэриэтт полное имя ее героя:
«Карлос Салливан Вильялонга.
Замшевый Салли».
Теперь Мэриэтт знала, кого по ночам оплакивают неумолчные вагоны. Это было невыносимо. Вскоре появившийся Ричард сказал:
– Тебе надо уехать. Хотя бы на время. Перебирайся в Лондон, продолжить учебу там ничто не помешает, лаборатории ничуть не хуже, да и многих преподавателей ты знаешь. Думаю, это будет лучший вариант. Джулианна, может быть, и вы поедете? Предупреждаю сразу, это не Чикаго, у нас там глубинка со всеми прелестями, но народ гостеприимный и сердечный.
Джулианна, естественно, никуда не поехала, но опустевший взгляд дочери ее так пугал, что с дедушкиным решением она согласилась без колебаний.
Вечером перед отъездом Мэриэтт зашла к Мэтту. Тот, как и всегда в этот час, сидел за верстаком и пил йогурт из пакета. Увидев Мэриэтт, он как будто смутился, вытер губы и встал.
– Ты пришла, – пробормотал он. – Вот, значит, как…
– Мэтт, я завтра уезжаю, и, может быть, надолго.
Механик даже не удивился.
– Мэрти, – заговорил он, растерянно покусывая губы и озираясь. – Я вот тут загадал – придешь ты, не придешь, говорить, не говорить…
– Да что такое, Мэтт?
– Подожди, подожди… Ведь вы с Салли должны были пожениться… Он мне сказал: «Ты знаешь, Мэтт, я к ней уже отношусь как к жене. Вот мы с ней уедем и заживем». А ведь он был моим лучшим другом… так что, наверное… Мэрти, я должен тебе кое-что показать.
У Мэриэтт похолодело внутри, и она вдруг поняла, что чего-то такого – какой-то еще гадости (хотя, кажется, что еще могло случиться?) – она подсознательно ожидала.
«Тарантул» Салли, шедевр винтажного мастерства Мэтта – только уже с полуразобранным двигателем, – по-прежнему стоял на своем месте в мастерской, словно все еще надеясь дождаться хозяина. Увидев его, Мэриэтт с некоторым отстранением удивилась, с какой легкостью она теперь, несмотря на окаменелость души, начинает плакать. Слезы просто начинают течь сами собой.
– Вот, смотри, – сказал Мэтт.
Справа, на руле, за толстенной муфтой крепления тормозного рычага, с дерзко-изящным изгибом уходящего далеко прочь, на крохотном свободном пятачке перед приборной панелью, в темно-сером металле в овальной рамке был выдавлен едва заметный индекс: «R242».
– Видишь?
– Ну да, – хлюпнула Мэриэтт. – Это твое личное клеймо. Его все знают.
– А знаешь, что оно означает?
– Нет… Какой-то рейтинг?
– Это начало телефонного номера Стейси. Мне доставляло удовольствие его ставить… Когда она ушла от меня, я как-то вечером взял это клеймо и сунул под вырубку, в самый угол, чтобы уже наверняка – знал, что изуродую штамп, но мне тогда было все равно – гори все огнем, – и нажал на педаль. Только схрупало. И с тех пор я больше никаких клейм не ставил – мою работу и так все знают – ну, наклею иногда кристаллические чешуйки – ты видела, – и все. А того клейма больше на свете нет. А через год я встретил Салли и собрал для него этого «метиса». Без всяких клейм.
– Я не понимаю… А откуда же оно здесь?
– И я не понимаю, – с тоской ответил Мэтт. – И невозможно это понять. И это еще не все.
– Постой. Ты полиции говорил?
– Конечно, говорил. А что толку? Мотоцикл, спрашивают, вашей сборки? Моей. А клеймо ваше? Мое, тут не поспоришь. Разговор закончен. Больше их ничего не интересует.
Мэриэтт ощутила справедливость слов о том, что как бы ни было человеку плохо, пока он жив, всегда может стать еще хуже. На ее отношения с Салли вдруг упала мерзкая, пожирающая тень.
– А что еще? – спросила она с неожиданно подступившей усталостью.
– Спицы. Кованые. У него таких отродясь не бывало, и головки, вон, все чистые, как одна, анодированные, но рисунок до сих пор проступает… Откуда? Да дело не в этом. Ты вот сюда посмотри.
Мэтт взял со стола фотографии.
– У меня сразу одна мысль мелькнула. Я снял весь блок и отвез на экспертизу, в «Дэйнемикс». И вот они мне прислали.
Мэриэтт потерянно уставилась на снимки. Ничего не понять. Какие-то мутные не то волны, не то щупальца налезают на размыто-серый фон.
– Что это?
– Молибденовая смазка. В цилиндрах. Есть такая штука, долго объяснять, пользуются ей в основном в армии… но это ладно. Понимаешь, Салли ее никогда не употреблял. Вот тут, вот эта полоска, первый слой, его ставят еще на заводе, для этого есть специальные технологические окошки и каналы… в движке у «Тарантула» ничего этого не было. Точно. А потом кто-то, перед самым заездом на Стенку, взял да и закачал этой смазки выше крыши. Она и убила Салли. Мэрти, это не был несчастный случай. Это убийство.
Мэриэтт опустилась на трехногий железный табурет с вращающимся деревянным сиденьем, помнившим, наверное, первую битву за Марс. Мэтт, дико глядя на нее, сначала пригладил волосы, потом снова взлохматил.
