Детство и юность Хонни прошли среди усобиц и распрей северных кланов как между собой, так и с федеральными властями. Мама Шарлотта, принимавшая в этих склоках живейшее участие – она вдохновляла, интриговала, травила, – повсюду таскала девочку за собой, в результате чего мать и дочь, действуя рука об руку, люто переругались и возненавидели друг друга. Итог этой эпопеи известен – за свои неустанные труды графиня удостоилась чести быть обезглавленной лично принцем-регентом Ричардом Глостерским под стенами Инчмэхомского монастыря, что произвело немалое впечатление на юного Эдуарда VI, которого Шарлотта не выпускала из рук буквально до последнего вздоха. Крошка-монарх вскоре убедился, что эпизод с пролетевшей над ним под свист дядюшкиного меча окровавленной головой был лишь вступлением к целой череде приключений весьма схожего толка – довольно длительный период его детства протекал по аналогичному сценарию: сначала его поднимают среди ночи, затем он скачет куда-то среди вооруженных людей, а кончается все тем, что приезжает дядя Ричард и главного из этих людей либо разрубает напополам, либо сносит тому голову. Возможно, подобное однообразие впоследствии и сказалось на его остром нежелании быть королем.
Но вот что удивительно. Несмотря на все пертурбации, уже в мае тридцать восьмого года, то есть еще до коронации Эдуарда и королевской амнистии Нортумберлендам, Хонни преспокойно появляется в Лондоне, беспрепятственно вступает в права наследства и ведет насыщенную светскую жизнь – никакой опалы, никакого следствия или секвестра на имущество, а напротив, благодушный нейтралитет со стороны обычно злопамятного, как сам дьявол, Ричарда. Более того, спустя полтора года Анна выходит замуж за пользующегося неограниченным монаршим расположением Олбэни Корнуолльского. В те времена Диноэл над этими странностями не задумывался и оценил их значение много-много позже.
Итак, Хонни была высокой черноглазой и рыжеволосой красавицей, с волосами как взрыв в проволочном цехе, иной раз с трудом укрученными в раскаленно-медно-рыжие косы. От матери она унаследовала и бешеный, импульсивный характер, и тягу к разного рода сомнительной химии, и безудержную страсть к интригам. Ее выдали замуж за сына самого верного приспешника принца-регента в неясной надежде объединения с аристократией вожделенных Аквитанских земель. Возможно, добродушие и мягкость характера молодого герцога Корнуолльского и спасли бы этот брак, если бы не еще одна специфическая черта в мировоззрении его супруги – ее обуревала жажда власти, желание непременно быть лидером, причем в форме не то всеобщей благодетельницы, не то всезнающей верховной жрицы, а чаще – и то и другое разом. За наслаждением от этой роли она даже выходила на театральные подмостки, поскольку сцена как раз и возвышала ее над восхищенной толпой, но публика и критики ее талантов не оценили, и Анна отправилась искать иного поля деятельности. В первую очередь это были различные компании и салоны, где она главенствовала в качестве верховного арбитра и наставника, но одновременно, не жалея сил, она принялась воспитывать поклонника и ученика из собственного мужа.
Более чем продолжительное время бедолага Олбэни терпел поучительные разглагольствования на тему, как неправильно он воспитан и неправильно живет, о его эгоистичной мягкотелости, о том примере свободомыслия, какой являет ему духовно совершенная супруга – нравоучения сопровождались драмами, трагедиями, зияющими пропастями, пиками и просто истериками. Приверженный семейным ценностям, миролюбивый герцог-философ сносил нотации со смирением и кротостью, всячески пытаясь прийти к согласию (легко представить, как действовал бы в подобной ситуации Глостер, но Олбэни его взглядов не разделял). Он уступал, сколько было возможно, до тех пор, пока Анна в своей дидактической дури не перешла рубеж, за который отступить уже не мог, и тут шалая дочка шалой матери, пройдя газообразную и жидкую фракцию корнуолльского характера, ударилась о его несокрушимую твердь. Олбэни вдруг взглянул на нее своим знаменитым испытующим взглядом, и жрица вмиг сообразила, что перегнула палку, и времена переменились – теперь этот, поднятый ею же самой вал, со всей корнуолльской неспешностью и дотошностью, покатится обратно. Ее менторская кафедра с треском рухнула, и актерское чутье подсказало, что пора уносить ноги.
Герцогиня незамедлительно сбежала от мужа, оставив на память о себе целый подвал леденящего кровь вида снадобий в разнообразных пузырьках. Это произошло не то в августе, не то в сентябре сорок шестого, а в январе сорок седьмого на Тратеру вернулся Диноэл Терра-Эттин.
