— Хорошо. Тогда я вам завтра в этот промежуток и позвоню. И, так как я совершенно уверен в завтрашних новостях, давайте, чтобы не говорить лишнего по телефону, сразу условимся о том, как я вам передам через несколько дней чемоданчик. Если же вы по какой-то причине все-таки передумаете, то, о чем мы сейчас с вами договоримся, ни на что не повлияет, но времени у меня на поиск другого помощника останется совсем мало.
— Хорошо. А, все-таки, что конкретно будет в чемодане? Или это секрет?
— Мои знания будущего: записи и чертежи. Настоятельная просьба, до 1 октября чемодан не открывать и с его содержимым не знакомиться. Заявлять о себе органам я собираюсь в Москве. Если мне поверят и процесс пойдет в нужном направлении, я подам вам определенный знак и вы отнесете чемодан на вокзал, а потом позвоните в милицию с телефонограммой, текст которой я вам скажу позже. Я предупрежу органы, какие свидетельство «невскрывания» чемоданчика должны присутствовать. Не нужно вам лишней информации — поверьте. А вот если мне все-таки не поверят — открывайте — изучайте, но помните, что это категорически не должно попасть к врагам. Не придумаете, как этим правильно распорядиться — уж лучше сожгите и пусть все идет своим чередом.
— Чемодан у тебя готов?
— Завтра к вечеру приготовлю. Но я не хочу, чтобы Клава об этом всем что-нибудь знала. Поэтому смогу вам передать его только в утреннее или дневное время. Получается, не раньше чем послезавтра, 29 августа. И, по моим расчетам, сделать это надо не позднее 1 сентября. Значит, у нас с вами будет всего три дня. Как его вам безопасно передать — еще не думал.
— А давай так: я иногда после работы домой езжу тоже на заводской машине; также вполне возможно, что и в дневное время, мне опять нужно будет посетить Госпром или другое место. Если я завтра к вечеру убеждаюсь в твоих словах и соглашаюсь на твое предложение (о чем скажу по телефону), постарайся с 29 по 31 число в рабочее время находиться у себя дома. Я если выеду с завода — позвоню тебе в квартиру из попутного автомата (номер знаю — с Клавой перезванивались) и назначу, где мы с тобой встретимся. Ты вынесешь чемоданчик, станешь в условленном месте, я тебя подберу, проедем пару кварталов, и я тебя высажу. Чемодан я просто отнесу к себе в квартиру, спрятать от домашних — есть где. Годится?
— Пожалуй, да.
— Тогда еще вопрос, который подразумевает, что я склоняюсь к тому, что верю тебе: а что все-таки будет с нашей страной? Хотя бы вкратце.
— Я очень надеюсь, что надвигающиеся события мне удастся изменить в лучшую сторону. Но если нет… Ладно, вкратце, так вкратце, как это было в моей истории. В 41-ом году, как я уже сказал, под Гитлера уже легла практически вся Европа: одни страны стали его союзниками, другие он разгромил и оккупировал. Швецию и Швейцарию специально оставил нейтральными, для своего удобства, не трогал и лежащую за дружественной Испанией Португалию. А 22 июня напал на нас. Едва не захватил Москву, занял почти половину европейской части СССР, дошел до Волги, лишь после многомесячного сражения в полностью разрушенном Сталинграде, наши погнали его обратно. Воевали до мая 45-го. Штурмом взяли Берлин. Победили. Но какой ценой! Повторюсь: потеряли погибшими, по разным оценкам, 20–30 миллионов человек. Немцы в эту войну будут совсем не такими цивилизованными европейцами, как, говорят, были в прошлую. Они будут хуже зверей, особенно с мирным населением. В Белоруссии погибнет
— Ты, Саша, просто какие-то нереальные кошмары рассказываешь.
— Если бы. Вот потому-то я и хочу попытаться переломить ситуацию.
— Понимаю…
