Чем я хуже? полностью

Без пяти двенадцать, все трое опять собрались в гостиной перед включенным радиоприемником. «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…» — своим характерным приятным тембром пел Утесов. Михаил уже сидел в черном кожаном кресле, приветливо глядя на вошедших супругов. Супруги расположились рядышком на диване. Диктор объявил о срочном правительственном сообщении. Из всех троих больше всего, по-видимому, переживал Алексей Валентинович. Капли пота непроизвольно выступили у него на широком лбу и висках, но он этого не замечал; по спине, вдоль позвоночника, пот тек буквально ручьем; сердце колотилось в груди в бешеном ритме. И товарищ Молотов заговорил.

Буквально после первого десятка фраз Алексей Валентинович успокоился, откинулся на прямую спинку и заулыбался: товарищ Сталин таки да, как говорят в Одессе, прислушался к его мнению. Точной речи Молотова в своей действительности он не то, что не помнил, — просто не знал. Но суть ее представлял. Речь должна была идти об освобождении братских украинского и белорусского народов от ига бело-панской Польши и счастливом воссоединении их с единокровными соплеменниками в Советском Союзе. Примерно так. Логика и знание истории подсказывают. Но сейчас Нарком иностранных дел говорил совершенно другое.

Красная Армия сегодня рано утром, оказывается, перешла свою западную границу совсем с другой целью: спасти весь многонациональный народ, населяющий Восточную Польшу от ужасов войны, преступно допущенной трусливо сбежавшим польским правительством и его недальновидной политикой; навести порядок на землях, оставшихся фактически в хаосе без управления и, кто бы мог подумать, остановить наступающие германские войска, хоть и дружественные Советскому Союзу, согласно недавно подписанному договору о ненападении, но в отношении Польши, все-таки, совершающие насильственные действия. (Интересно, а господин Риббентроп был заранее оповещен о содержании речи товарищи Молотова? С германскими друзьями ее согласовывали? Или для них это «приятная» неожиданность? Спасение восточных польских земель от германских насильственных действий…).

И ни слова об освобождении польских трудящихся от эксплуататоров помещиков и капиталистов. Тоже знаковое умолчание.

Дальше следовал насмешливый укор западным союзникам Польши, трусливо бросившим ее наедине с наступающими полчищами вермахта и даже запретившим, на всякий случай, выдавать боевые патроны своим передовым частям, самоотверженно, не щадя живота своего, «воюющим» с Германией, исключительно сидя в своих глубоких окопах и толстостенных комфортабельных многоэтажных дотах на линии Мажино.

Товарищ Молотов выразил дань уважения мужественным польским солдатам и офицерам, в неравных условиях пытающихся безуспешно отстоять родную землю и, особенно, Варшаву.

Высказал уверенную надежду, что польское население, независимо от своей национальной принадлежности, как гражданское, так и одетое в военную форму, не будет воспринимать Красную Армию в качестве врага. А, напротив, отнесется с пониманием и уважением к ее миролюбивой миссии по наведению порядка в восточных провинциях Польши. (ПОЛЬШИ!!! И никаких тебе захваченных белополяками еще в Гражданскую войну украинских и белорусских земель).

Минут двадцать говорил товарищ Молотов в таком духе. И с каждой фразой успокаивалось сердцебиение Алексея Валентиновича, и высыхал уже переставший выделяться пот на его позаимствованном молодом богатырском теле. Колесо истории с его помощью медленно начало поворачиваться на пользу, как он ее понимал, Советского Союза. Теперь ему, не верующему в Бога, в ближайшее время оставалось молиться и надеяться, что он не ошибся в своих расчетах по поводу реакции польского населения, особенно, военных…