— Молчать! — окрик конвоира, и широкое дуло автомата больно вдавливается между ребер.
— Имею чрезвычайной важности правительственное сообщение!
— Молчать, я сказал! — тяжелый удар приклада, окованного с торца тонкой стальной пластиной, по почкам.
— Атомная бомба, — продолжал выкрикивать, невзирая на пронзившую огнем боль, Алексей Валентинович. — Ядерное оружие. Обогащенный уран. (Шаги командиров удалялись.) Лев Маневич. (Опять жестокий удар прикладом.) Рихард Зорге. Рамзай. (Шаги остановились.) Ликвидация Евгения Коновальца. Секретный протокол к договору о ненападении. (Шаги одного человека стали медленно возвращаться.)
— Оставь его, — скомандовал властный голос конвоиру. — Пусть повернется.
— Вы кто? — вежливо спросил скривившегося от боли Алексея Валентиновича моложавый лицом, пахнущий заграничным одеколоном среднего роста командир, судя по трем шпалам в каждой петлице, капитан госбезопасности.
— Подследственный Нефедов. Мое дело ведет следователь Веселенький.
— Вы назвали некие фамилии. Какое вы имеете к ним отношение?
— Товарищ капитан госбезопасности, (втык за «товарища» никто не высказал) я действительно имею чрезвычайно важное правительственное сообщение. Я шофер из Харькова. В Москву на Лубянку приехал сам, добровольно. Прошу не для себя. Для пользы страны и советского народа. И это не пустые слова. Просто прочтите письмо, которое есть в моем деле. Сравните указанные в нем даты. Потом я готов вам ответить на любые вопросы. Дать любые объяснения.
— Откуда шофер из Харькова знает фамилии, которые он назвал?
— Я бы не хотел это объяснять в коридоре при конвоирах. Вы все поймете, когда прочтете письмо.
— Что вы знаете о секретных протоколах?
— Их краткое содержание.
— О чем они? Насчет конвоиров не волнуйтесь.
— О разделе сфер влияния между подписавшими сторонами. Какие территории кому достанутся.
— Имя того, кто ликвидировал Коновальца?
— Павел.
Капитан оценивающе оглядел «Нефедова» с головы до ног:
— А это не вы в одиночку четырех чекистов покалечили?
— Я.
Энкавэдист покивал головой:
— Ясно. Телосложение соответствует.
— Можете следовать дальше, — приказал он конвоирам и отвернулся. Добавил с барского плеча, уже отходя:
— За то, что он ко мне обратился, — не взыскивать.
И опять карцер. Переносился он легче: сказывалось и кое-какое привыкание, и смутная надежда на встретившегося капитана ГБ. Время медленно текло, минуты сплетались в часы. Недолгие забытья перемежались телесными муками бодрствования. Опять на полу хлеб с водой. Похоже, кормили раз в день. Значит, в карцере он уже три дня. Ничего, прорвемся!
Со временем надежда на вмешательство неведомого капитана таяла мороженным на солнце. Он вспоминал про себя разговор с ним, и все ему казалось, что вел его не правильно. Необходимо было прямо в коридоре, не оглядываясь на присутствие конвоиров, оглушить капитана фактами. А еще нужно было уточнить, в каком отделе служит капитан. Импортный одеколон — слишком слабый признак его службы в иностранном, у Судоплатова. Можно было попросить, сообщить о нем Судоплатову. Можно было… Нужно было… Эх, валенок, валенок… Мать, мать, растудыть… Не подготовился заранее — теперь выгребай, дебил бестолковый. Когда еще такой удобный случай представится?
Опять на пол карцера вдвинули кружку и хлеб. Четвертый день. Хлеб он по-прежнему складывал в карман: все еще брезговал. Голод утих, в голове стало пусто и безразлично. Как праздника хотелось хотя бы бесцельного допроса у Веселенького: и по коридорам пройтись, и на табурете, как человек, посидеть. Приближающиеся тяжелые шаги в коридоре, скрежет замка, вслед за открывшейся дверью, тело Нефедова, как и в прошлый раз, безвольно выпадает из камеры наружу. Но сейчас ему не дают больно свалиться на пол, его крепко поддерживают с двух сторон, оттягивают на пару шагов от карцера и плавно, можно сказать, бережно опускают на спину. Пока один из конвоиров наставил на него автомат, другой, с наганом на боку, запер дверь и повернулся.
— Отдохни немного, — непривычно сочувственно сказал он «Нефедову», — руками-ногами подвигай. Пусть кровь быстрее циркулирует. Как в себя немного придешь — переворачивайся на живот и вставай.
Алексей Валентинович, чувствуя значительную перемену в обращении и боясь поверить в изменение своей участи, послушался совета и через короткое время почувствовал себя немного легче. Он перевернулся на живот, подтянул колени, выпрямил руки и попробовал встать. Ноги слушались плохо. На тесноту карцера наложилась слабость от голодания. Конвоир с револьвером помог, поддержав двумя руками; Алексей Валентинович оперся правой рукой с высоты своего роста ему на плечи. Автоматчик, наставив ППД, стоял сзади. Наручники на него одевать не стали.
