Несмотря на совершенно неоценимую помощь со стороны Снейпа и Смитов, Иванна всё же порой сомневалась — не хватила ли она лишку, запустив параллельно несколько синтезов. Опыт подобного ведения дел у неё был — в Дурмштранге, на начальных этапах разработки состава, Иванна при помощи аспирантов и особо энергичных дипломников уже испытывала несколько методик одновременно, но тогда почему-то сомнений не было.
Нынешняя ситуация до боли напоминала прошлую — помимо основной научной работы, у неё так же образовался дополнительный «проект», связанный с эмпатией, однако был он гораздо сложнее и выматывал её до, как она как-то охарактеризовала Смитам, «состояния Буратино». Те, надо сказать, не очень поняли глубинного смысла переработки сказки о Пиноккио, равно как и отличие этого самого Пиноккио от Буратино, но Иванна не нашла в себе сил их просвещать. Утверждать, что каркаровский случай проще, было бы в корне неверно, просто в ранней юности энтузиазма было несравнимо больше. Или же, наладив надёжную схему действий, она машинально забирала весь ментальный мусор, со временем даже научившись не заостряться на форме и содержимом оного…
Работа со Снейпом, в любом случае, была несколько иной.
Во-первых, нужно было действовать без его ведома — то есть, когда он крепко спал. К счастью, почти сразу после того, как она начала свои практики, Снейп стал спать гораздо спокойнее.
Во-вторых, в этом случае нужно было работать более изощрённо, чем просто стянуть на себя все отрицательные эмоции пациента. Больше всего хотелось стереть болезненные воспоминания вместе со всем грузом боли, но это, разумеется, только навредило бы… Работа требовала ювелирной точности и порой напоминала отделение маковых зёрен от кунжутных с помощью микропинцета. За две недели нерегулярных сеансов Иванна успела испытать широчайшую гамму чувств в отношении злосчастной Лили — от лёгкого раздражения, через почти ненависть, обратно в лёгкое раздражение, но с оттенком усталости.
Иванна всегда считала Снейпа неплохо разбирающимся в людях, и оттого поначалу у неё в голове не укладывалось — как он вообще мог быть так слеп во всём, что касалось этой Эванс? Однако, поразмыслив немного и вспомнив себя и Вацлава, смогла лишь смиренно принять всё как данность. Специально касаться связанных с Лили воспоминаний ей не хотелось. «Следствия» в виде прилагающихся к воспоминаниям эмоций Иванне с лихвой хватило, чтобы напрочь отбить желание знакомства с «причиной», однако кое-какие картинки она всё же уловила. Совершенно очевидно, Лили была женщиной до мозга костей; женщиной, точно знавшей, чего хочет и уверенно стремившейся к цели, прикладывая для её достижения все свои бесспорные таланты. Среди сокурсников (да и не только сокурсников) Иванны похожие экземпляры обоих полов наличествовали в довольно широком ассортименте — яркие, успешные, одарённые. Слишком неинтересные в своей идеальности. Сближаться с ними не хотелось — вероятно, благодаря эмпатии она улавливала что-то такое, что заставляло держать дистанцию. Только один раз инстинкт самосохранения дал сбой. Любовь слепа — это аксиома.
Воспоминания о Лили нужны — это тоже аксиома. На них слишком много завязано, их просто нельзя удалить, не повредив собственно личность. «Туда вообще лезть не нужно, не твоё это дело, дурында!» — каждый раз сурово пеняла себе она. И это действительно было не её делом, тем более, после чужих воспоминаний реальность воспринималась столь причудливо, что к лаборатории в таком состоянии подходить ближе, чем на пушечный выстрел, было бы просто неразумно. Да и вообще, не специалист она по манипуляциям с воспоминаниями, как ни хотелось доказать себе обратное; так что нужно работать с эмоциями и не пытаться прыгнуть выше головы…
Обычный распорядок дня доктора Мачкевич стал выглядеть примерно следующим образом.
Большую часть ночи, а также первую половину дня (когда все остальные были на занятиях) Иванна властвовала в лаборатории в одиночестве, стараясь распланировать дела так, чтобы на этот период не выпадало ничего важного. На «работу» со Снейпом, когда синтез не требовал её наблюдения, она отводила два — три часа до звонка его будильника. Будильник гарантировал Иванне своевременное пробуждение, случись ей во время сеанса впасть в забытьё. Признав недовольство Снейпа на тему нахождения в постели в верхней одежде, она нашла среди своих вещей трикотажные брюки от своей старой студенческой спортивной формы и майку с дурмштрангским гербом на груди, которые и стала надевать под мантию в качестве компромисса. Поначалу было холодновато находиться в такой одежде в лаборатории, но она привыкла. К тому же, Снейп, обнаруживая по утрам её у себя под боком, выражал всё меньше недовольства, очевидно, постепенно смиряясь с фактом и признавая бессмысленность каких-либо споров на эту тему.
Она вставала одновременно с ним и, прихватив кофе, шла в лабораторию, где примерно после трёх часов её подменял кто-нибудь, кто раньше остальных освобождался, и тогда с чистой совестью уползала спать.
