– Ты его не знаешь.
– Значит, уже так?
– Нет, это ничего не значит. Никаких «уже так».
Стараясь говорить спокойно и буднично, Дороти рассказала о майских и июньских событиях и о возникшей дружбе с командиром эскадрильи. Естественно, умолчав о письмах, поцелуях и о том, как она скучала по Яну и его сильным загорелым рукам.
– Что ж, очень мило с его стороны.
Альберт привалился к спинке дивана, заложив руки за голову и вытянув ноги.
– Альберт, можно тебя спросить? Что… Почему ты здесь?
– А разве человек не может вернуться в свой дом?
– Может, конечно. Но тебя не было больше года. За все время – никаких вестей. Я не знала, жив ты или нет. А ведь я твоя жена.
– Жив, как видишь.
– Теперь вижу.
– Девки эти тебе не в тягость?
– Нет.
– Не позволяй им садиться себе на шею. Ты же им не мамаша, чтобы сопли вытирать. Ты, Дот, не волнуйся. Долго не задержусь. Отпустили на четыре дня. Потом снова в часть. Но я хочу вернуться домой, когда закончится эта проклятая война, если она когда-нибудь закончится. Хочу вернуться. И… я малость не так вел себя, как надо. Но я хочу все исправить, когда жизнь вернется в нормальное русло. Может, попробуем снова? Я про ребенка.
У нее свело живот.
– Альберт…
– Что?
– Мне уже сорок лет.
Он насмешливо махнул рукой:
– Моя тетушка Лу родила последнего в сорок два. Или в сорок три. Вечно забываю. Правда, она была покрепче. Я тут подумал… надо было посылать тебе деньги… тебе ж надо на что-то жить.
– Нет, – сдавленным, не своим голосом возразила Дороти.
Денег от него она не возьмет. Особенно сейчас.
– Муж должен поддерживать свою жену.
– Спасибо, Альберт. Мне хватает. Я беру белье в стирку, и мне за это платят. Я не нуждаюсь в деньгах.
– Понятно. Хотя… неправильно это.
Дороти позволила себе улыбнуться. Альберт не был злым и жестоким человеком. Обычный простоватый мужчина. Им было не за что ненавидеть друг друга. Правда, когда он ее оставил, отправившись в армию, Дороти злилась и досадовала. Но недолго. У нее появилась другая, своя жизнь. Она оставалась женой Альберта, но лишь на словах.
Сказав, где он будет спать, Дороти заметила его недовольство, однако возражать он не стал. Кровать в комнатке была застелена чистыми, хрустящими от крахмала простынями. Два шерстяных одеяла, а сверху, для большего тепла, – ее любимое лоскутное покрывало. Все выглядело так, словно она ждала его возвращения и готовилась. Альберт сел на узкую кроватку. Дороти стояла в дверях. Глаза Альберта были усталыми и равнодушными. Читать по ее взгляду он никогда не умел. Сейчас, как и прежде, супруги Синклер были совершенно чужими людьми.
– Спокойной ночи, Альберт.
– Спокойной ночи, Дот.
Почти весь следующий день Альберт старался не мелькать у нее перед глазами. После завтрака, удостоенного его горячих похвал, он побродил по саду, а затем удалился в сарай, где взялся чинить свой велосипед. После ланча Альберт вздремнул и проснулся около пяти. Сказал, что сходит в паб, и перед уходом закусил приготовленными ею сэндвичами.
В паб Альберт поехал на велосипеде. Когда он растворился в туманных ноябрьских сумерках, Дороти сразу почувствовала облегчение. Она заварила свежий чай и стала пить его в гостиной, неторопливо жуя сэндвич. В ожидании девочек она слушала радио. Уютно потрескивал огонь в камине. Гостиная дышала теплом и покоем, однако на душе у Дороти было неспокойно. Что, если в пабе он услышит сплетни о ней? Наверняка там окажется кто-нибудь из его друзей, еще не призванных в армию. Уж те явно не пожалеют красок, рассказывая о его жене.
А Альберт будет пить пиво и слушать. Слушать, почти не перебивая.
Вернулись девочки: продрогшие, уставшие и голодные. Дороти стало не до тревожных мыслей. Поели, как всегда, в кухне, после чего, налив по чашке чая, перешли в гостиную и включили радио. Девочки явно радовались тому, что Альберта нет дома. Сами они никуда не пошли. Дороти взялась за шитье. Эгги с Ниной завели патефон. О хозяине никто не вспоминал.
