Боцман не по годам крепок телом, невысок ростом, в черном бушлате, зимней черной шапке, которая надвинута почти до бровей, седая и густая шкиперская борода светлым овалом вокруг лица.
— Мы уже топаем! — за всех сказал Сагитт и, застегивая форменку, первым направился к выходу.
Баня в конце двора базы. Приткнулась боком к небольшой горке. Но пройти к ней каких-то полсотни шагов оказалось не так-то просто. Алексей сразу, едва они вышли из помещения, почувствовал разницу между ветрами в Феодосии и бурей в Новороссийске. Густой поток ветра швырнул в лицо смесь из песка, пыли, дождевых капель, пожухлых листьев и еще невесть чего, да с такой напористой силой, словно сама природа остервенела и торжествует в своей безнаказанности.
Преодолеть этот напор было непросто. Казалось, что не упругий напор воздуха, а чьи-то сильные ладони уперлись в грудь и не дают ни вздохнуть, ни сделать шаг вперед. Громов невольно вспомнил школьные годы, когда на переменке они «петушились». Подпрыгивая на одной ноге, толкались плечом в плечо, старались столкнуть друг друга с места. Только тут напор «соперника» был намного сильнее, и он, зверски завывая, яростно наскакивал и норовил не задержать, а грубо столкнуть, свалить на землю.
— Леха, не отставай!
А в бане, едва Алексей переступил порог и захлопнул за собой дверь, в лицо ему пахнула приятная сладостная теплота.
— Как здорово тут!
— Раздеваемся по-быстрому и в парную! Пока на камнях еще жар держится! — распоряжался любитель попариться Григорий.
— И мыться тоже по-быстрому, — в тон ему добавил Семен, — а то в столовке еда остывает!
Баня небольшая, домашняя. Раздевалка, в которой две деревянные скамейки да топка печки, и сама парилка. В ней находился железный котел с горячей водой, каменка с морскими окатанными голышами, пышущими жаром, бочка с холодной водой и просторная, от стены до стены, широкая деревянная скамья, на которой громоздились алюминиевые тазы. В одном из них лежали веники с длинными листьями, распространявшие приятный запах лета.
— Гриша, поддай парку!
В тусклом свете подвешенного под потолком «морского фонаря», в клубах пара, масляно лоснились обнаженные тела моряков, мелькали зеленые метелки веников.
Алексей с наслаждением отхлестал себя веником. Потом мягко помассировал рубцы ран, промял пальцами мышцы. То были радостные минуты очищения тела и обретения возрождающейся силы духа.
Путь в столовую проделали быстрее. Порывы ветра теперь подталкивали в спину, торопили, помогали преодолеть короткое расстояние.
Обед «смели» одним махом. Наваристый борщ и макароны по-флотски. Настоящие — с луком, чесноком и прокрученным через мясорубку отварным мясом, а не надоевшими мясными консервами. А когда убрали опустевшие тарелки, на столе появились пузатый медный самовар, пышущий паром, тарелка с печеньем и чайные чашки с блюдцами.
— Прямо как дома! — сказал Сагитт, расставляя стаканы. — Сегодня праздник какой, что ли?
— Памятная дата, соколики, — и с этими словами Боцман водрузил на стол объемистый медный чайник, начищенный до золотого сияния.
На боку чайника отчетливо виднелся герб старой России — двуглавый орел, под ним светилась казенная штампованная надпись. Алексей прочел вслух:
«Миноносецъ КЕРЧЬ».
— А разве был такой корабль? — спросил Сагитт.
— Ножами пуляешь классно, а мозгами шевелишь не шибко, — поддел его Григорий и добавил: — Коль стоит герб, то и доказывать не надо! Значит, был, и точка!
— Это все, что осталось, — сказал Боцман. — Матросский чайник, с камбуза. Подставляйте стаканы!
— Вы служили на нем? — спросил Алексей.
— Служил. До последнего дня. До самоубийства миноносца.
— Как это понимать? — удивленно спросил Сагитт.
— Разве бывает самоубийство у кораблей? — задал вопрос Семен и тут же сам себе ответил: — Убивать себя могут только живые.
— Было самое настоящее самоубийство боевого корабля. — Боцман поднял чайник и стал не спеша наполнять стаканы золотисто-желтой жидкостью.
Сагитт взял свой стакан и тут же его отодвинул:
— Такой не надо! Я горячий чай хочу!
— А ты не спеши отказываться, — сказал Григорий, догадываясь о содержимом чайника. — Сначала пригуби!
— Так это ж вино! — улыбнулся Сагитт, удерживая стакан двумя руками.
— Рислинг. Хорошего качества, трехлетней выдержки, — пояснил Боцман, ставя чайник на стол. — От работников винодельческого совхоза «Абрау-Дюрсо», который тут неподалеку находится.
Каждый придвинул к себе свой стакан, и все ждали, что скажет Боцман.
— Памятная дата сегодня. Ровно двадцать два года и шесть месяцев с черного дня самоубийства боевого миноносца «Керчь». И не только его одного. А самоубийства всего революционного Черноморского флота. Здесь, в Новороссийской бухте.
Боцман поднял свой стакан.
— Сердцем чую и глазами вижу, что похожее время наступает. Опять война, прут немцы, и Черноморский флот снова из Севастополя сюда, в Новороссийск, перебазировался. Выпьем, соколики, чтоб никогда не повторилось то, что тогда тут произошло!
