Когда Дуся упоминала о Коверзневе, молчавшая до этого Нина вспыхивала и говорила: «Перестань! Как тебе не стыдно?» Если при этих разговорах присутствовал Ванюшка, он выпроваживал мать домой. Наутро Дуся приходила извиняться и часто, как и в прежние времена, приносила с собой то курицу, то круг колбасы. Она не только не обижалась, что её сын отдаёт зарплату Нине, но, наоборот, говорила со вздохом:
— Не знаю, как и благодарить вас, что заботитесь о Ванюшке.
Желая сделать приятное Нине, она иногда угощала её сыновей на кухне ресторана. Это обычно делалось до его открытия, хотя, случалось, Ванюшка водил туда своих приятелей и вечером. Рюрик не признавался маме в этих посещениях, так как знал, что она выходит из себя, когда слышит слова «пищеблок» или «джаз–банд», которые ей казались такими же неприличными, как, например, «чин–чинарём»… Однако Рюрика тянуло туда. Чувство удивления и недоумения, которое всякий раз завладевало им, когда он бывал в ресторане, заставляло его надеяться, что вот обязательно в сегодняшний вечер поднимется над дымным столиком человек, умный, как его отец, и сильный, как дядя Никита, и крикнет грозно: «Перестаньте! Мы отказываем себе во всём, чтобы построить Магнитку и Кузнецк, а вы тут пьёте вино!» Он с надеждой вглядывался через распахнутую дверь кухни в зал, и равнодушие этих взрослых людей казалось ему до ужаса странным.
Брат, выслушав его путаные мысли, с небрежным смешком объяснил ему, что напрасно он выходит из себя: здесь собрались свои люди, такие же, как он с Ванюшкой; почему не отдохнуть за коммерческой кружечкой пива в свободный вечер, если есть лишние деньги? Рюрик старался уверить себя, что брат прав, что нельзя быть ханжой, но в глубине души не соглашался с его доводами.
Так и не дождавшись, когда умный и сильный человек заставит этих людей оглянуться на себя, он однажды, прислушиваясь к приезжему певцу, почувствовал, что где–то внутри у него закипает злость, которая вот–вот вырвется наружу. Удивив Мишку с Ванюшкой, он резко отодвинул тарелку и сказал срывающимся, визгливым голосом, каким иногда говорил отец:
— Мне стыдно, что вы это слушаете равнодушно!
Парни удивлённо переглянулись. А певец, под звуки джаза, выводящего мелодию блатной «Мурки», продолжал ехидно:
Они сидят на льдине, словно на перине,
Караулят белых медвежат…
Рюрик, с трудом попадая в рукава пальто, побежал к выходу. Мишка в один прыжок нагнал его и, схватив за плечо, крикнул: «Не дури!» Рюрик рывком освободился от цепких пальцев и с ненавистью взглянул в его лицо.
Если бы не лётчик, лётчик Водопьянов,
Не видать бы города Москвы,
Не видать награды, не видать подарков,
Плакать бы на льдине от тоски…
пел певец.
— Это стыдно! Мерзко! Они такие же герои, как лётчики! — выкрикивал Рюрик, продолжая глядеть в глаза брата.
К ним пробилась Дуся и испуганно зашикала, замахала руками. Рюрик круто повернулся и, чувствуя, что брат догоняет его на лестнице, бормотал дрожащим от обиды голосом:
— Нобиле со своим дирижаблем… Так вы его считаете героем… А наши челюскинцы… Стыдно, стыдно!.. И все трусы… И я трус… — Он прислонился к забору и заплакал.
Мишка нерешительно потрепал его по плечу:
— Ну, перестань, Рюрик… Чего ты?.. Нельзя же принимать всё так близко к сердцу…
А Ванюшка, топчась рядом, поправляя на подстриженной под бокс голове капитанку с длинным лакированным козырьком, проговорил виновато:
— А он ведь прав: песенка–то, того… с душком…
Мишка, продолжая утешать брата, сердито толкнул друга локтем. Тогда Рюрик снова резко обернулся к нему и бросил сквозь слёзы:
— Всё стыдно! И эти обеды!.. Как дворовые с барского стола!..
— Ну, это ты брось!..
— Ах, как вы не понимаете? — перестав плакать, устало сказал Рюрик. И, опустив плечи, побрёл по улице под мелким моросящим дождём.
Слыша за спиной шаги друзей, думал бессвязно и горько: «Неужели так и надо? Ведь они же взрослые? А я‑то! Я‑то какой трус! Надо было ударить певца. А я побоялся. Только на кухне… Истерика… как девчонка… Никогда не прощу себе этого. Ах, как стыдно и гадко».
Он шёл под дождём прямо по улице Дрелевского. У кинотеатра «Октябрь» покосился через плечо — парни следовали за ним. Тогда он зябко сунул руки в карманы пальто и, ускорив шаг, начал спускаться по Спасскому спуску. К дому повернул по грязной улочке, мимо монастыря, тёмная громада которого высилась на холме за тополями.
Дома, не отвечая матери, он разделся и нырнул в постель. Уставившись неподвижным взглядом в стену, он слышал, как пришли Мишка с Ванюшкой.
С этого дня Рюрик не только перестал ходить к Дусе на кухню, но и отказывался от её подношений.
