А Нина с этого дня замкнулась, перестала жаловаться на нехватку денег. Даже продовольственные карточки она бросала на стол с меньшим раздражением, чем прежде. Однако она всем своим видом показывала, что больше не в силах сводить концы с концами. Он колол дрова, носил воду, иногда ходил в магазин, но понимал, что денег в доме от этого не становится больше.
Спасительницей, как это бывало не раз, оказалась сама Нина. Однажды вечером она заявила Коверзневу, что поступила в артель «Игрушка» и будет на дому делать куклы. Стол оказался заставленным кукольными головками из папье–маше. Все вечера напролёт Нина красила в тазу бумазейные обрезки в розовый цвет и кроила из них ручки, ножки и туловища. Сыновья насыпали в крохотные мешочки опилки и трамбовали их приспособленными из огромных гвоздей набивалками. У Мишки всё валилось из рук, его гвоздь прорывал бумазею, он испуганно оглядывался на мать и вздыхал. Ей надоело ругать его, и, ворча, она освободила сына от нудного занятия. Обрадованный, он приносил с лесозавода мешки опилок и, покрутившись около матери, убегал на каток. Зато у Рюрика всё так и спорилось в руках, и к полуночи он заваливал весь стол тугими колбасками, из которых Нина собирала кукол. На Мишкиной обязанности оставалось только прикручивание ножек к туловищу, что он и делал с успехом по утрам, перед школой, орудуя плоскогубцами и проволокой. Коверзнев горел желанием помочь жене, но она с улыбкой превосходства на лице отбирала у него инструменты и говорила:
— Не мужское это дело. Иди, иди, пиши свою книгу.
Чувствуя себя виноватым, он пристраивался где–нибудь в уголке, но тут же увлекался и забывал о суете, которая царила в доме.
Ванюшка помогал своему другу относить готовых кукол в артель, и только однажды весной, когда они не могли пожертвовать первой тренировкой, Нина взяла в помощники Рюрика.
На приёмочном складе у мальчика разбежались глаза, и он стал просить мать, чтобы она взялась делать фанерные игрушки, а не куклы. Она с грустью призналась, что ей отказали в этом, потому что это дело считалось наиболее выгодным и доверялось избранным.
Пока приёмщик придирчиво рассматривал их кукол, Рюрик улучил момент и сунул фанерную игрушку за пазуху. Дома, хоронясь от матери, он изучил розовощёкого пупса, у которого при помощи свинцового груза перекатывались голубые глаза, намалёванные на фанерке, и нарисовал полдюжины юных моряков, красноармейцев, пионерок и таджичек. Когда мать вернулась домой, уворованный пупс был уже предан сожжению в печке, а Рюрик выпиливал Ванюшкиным лобзиком игрушки по своим эскизам. На следующий день он раскрасил их масляными красками, принесёнными из Дворца пионеров. А через неделю художественный совет артели единогласно рекомендовал к производству пять образцов, «представленных надомницей Н. Г. Коверзневой», как говорилось в постановлении, и выплатил ей за них деньги. Пошлые пупсы с пухлыми розовыми щеками кончили своё существование, и по всей стране пошли путешествовать игрушки, сделанные тринадцатилетним Рюриком.
Рюрик, до сих пор ходивший в Мишкиных обносках, получил первые в жизни валенки и с новым рвением принялся за выпиливание и раскраску игрушек. Неискушённому могло показаться, что он работает так же, как мать и брат, разве что побыстрее. Вот он, переходя от кружочка к кружочку, которые были разложены на досках вдоль всех стен, раскрашивает одни лица; вот он, возвратившись назад, наносит красной краской галстуки или звёздочки; вот уже готовы и воротнички… А дальше начинается таинство, подвластное только ему одному: разведённая на сиккативе краска подсохла, и кисть скользит по ней уверенно и небрежно, и лица начинают улыбаться и подмигивать — каждое на свой манер. Коверзнев понимает, что сыну легче было бы рисовать их выражение по одному шаблону, но именно это разнообразие и превращает для Рюрика нудное ремесло в творчество и заставляет приёмщика восторгаться каждой игрушкой…
Возвращаясь с работы, Коверзнев заглядывал в магазин и наблюдал, как не только у малышей, но даже у их мам разбегались глаза при виде сделанных Рюриком игрушек; он и сам затруднился бы в их выборе: настолько они были разными.
Жизнь семьи снова наладилась. Помог этому и огород, который безропотно уступил Коверзневым хозяин, после того как у него отобрали дом. Коверзнев сам вскопал гряды и посадил картошку и овощи, которых бы, по его расчётам, хватило на всю зиму. Не желая торчать на глазах у семьи, занятой игрушками, он все вечера проводил на огороде, окучивая и поливая всходы. Потом садился за деревянный садовый столик и, отрываясь от рукописи, задумчиво смотрел на реку, на дымящую трубу лесозавода, на стаи галок, кружащих над скрытым от глаз деревьями монастырём; вздыхал удовлетворённо — работа над книгой подходила к концу.
Со своими овощами и с дровами они встретили зиму. А в декабре Коверзнева арестовали — по доносу Печкина, как призналась Дусе по пьянке его жена
