— Вы думаете, с Версальским договором всё изменилось? Ха–ха–ха! Ни одна страна не признаёт узурпировавших власть большевиков… Ничего, ничего не изменилось, Валерьян Павлович. И так же трудно будет получить вам паспорт и визы на проезд. А без виз Англии, Норвегии, Швеции вам не попасть в Петербург.
Коверзнев сник. Стало душно в этой неприбранной, зашторенной комнате.
А Белецкий, глядя на пустую бутылку, проговорил со злостью:
— Изменилось одно: они без России поделили Германию и её колонии. — Скрипнул зубами. — Ну, ничего, мы ещё припомним, как они в отеле «Крильон» разделили мир, не спросившись России. — Забыв, что бутылка пуста, воскликнул пьяно: — Выпьем за нашу родину! — с ненавистью швырнул бутылку, спросил: — Вы, как всегда, с деньгами?
— Да, — сухо сказал Коверзнев. — Пойдёмте, плачу я.
На улице была всё та же радостная сутолока. Взявшись за руки, шли по асфальту девушки в эльзасских костюмах, с визгом и смехом отвечали на приставания американских солдат. Белецкий злобно смотрел на веселье, говорил сквозь зубы:
— Гогочут как жеребцы. Лучше шли бы на помощь Деникину. Хотят отделаться одним продовольствием да коваными ботинками.
Коверзнев тоскливо подумал: «И кой чёрт понёс меня к нему?»
Солнце опускалось за лесистые холмы Сен — Клу. Лучи его ярко освещали серые барки на Сене, платаны на набережной. Золотом сверкали крылья коней на мосту Александра Третьего и тюремные башни Консьержери. А в ресторане уже горели люстры.
Белецкий молча пил кальвадос. Вдруг взгляд его протрезвел, он приподнялся и, несмотря на штатский костюм, щёлкнул по–военному каблуками.
Между столиками уверенно и медленно пробирался высокий сутулящийся мужчина в пиджачной паре и котелке набекрень; манеры его были ленивы и изысканны; повернув к Белецкому бледное вытянутое лицо с подстриженными усиками, он одними глазами ответил на приветствие. И неожиданно вялость сошла с его лица, брови на мгновение взлетели вверх, и он проговорил таким тоном, словно видел Коверзнева вчера, а не пять лет назад:
— А, профессор атлетики?.. — Задумался и протянул вялую ладонь.
Держа руки по швам, Белецкий проводил его восторженным взглядом, сел, заговорил, задыхаясь от волнения:
— С ума сойти! Вы так близко знакомы?
Коверзнев, продолжая посасывать трубку, сказал небрежно?
— Да… Я когда–то напечатал его портрет в своём журнале…
— Боже мой! Да это же первый претендент на российский престол!
Коверзнев неопределённо пожал плечами. Какое ему дело до любого из претендентов?
А Белецкий, по–своему истолковав его молчание, зашептал горячо:
— Вы не верите в Кирилла Владимировича? Но ведь не Борис же? Всё–таки из двух братьев у Кирилла больше шансов? Или, думаете, Дмитрий Павлович? Но ведь он замешан в убийстве Распутина?
Коверзнев усмехнулся, начал разжигать потухшую трубку.
— Но позвольте, — волновался Белецкий, — должен же кто — то быть императором? Ведь Колчак или Деникин скоро займут Москву. И тогда сама история поставит на повестку дня вопрос о русском престоле.
Коверзнев снова усмехнулся. Ох, как ему надоели эти разговоры! Он не верил в великих князей, которые делили корону. Не верил ни в генералов, ни в министров, ни в губернаторов. Не верил потому, что дивизии, из–за которых они грызлись, были разбиты красными, правительства лопнули как мыльные пузыри, губерниями управляли мужики… Да и кто в них сейчас верил? Не офицеры же, которые работают официантами и шофёрами? Не вдовы же, которые торгуют жалкими платьицами? В конце концов, даже не те, кто на последние деньги закупает ящики спичек и пачки сахара? Конечно, нет! Все они, как и Коверзнев, мечтают об одном — о возвращении на родину…
А Белецкий подливал масла в огонь, шепча:
— Ну, вам теперь дорога во французскую полицию открыта. Кто–кто, а великий князь замолвит словечко… Только за паспорт вас попросят сделать какую–нибудь услугу.
— То есть? — холодно спросил Коверзнев, уже догадываясь, что имеет в виду корнет.
— Будете передавать необходимые сведения, — с ухмылкой сказал тот. И, откинувшись на спинку стула, глядя на него вприщур, процедил: — А не думали ли вы, что эту услугу вам сделают даром?..
— Вы подлец, Белецкий, — спокойно сказал Коверзнев. Подозвал официанта, расплатился и пошёл из ресторана. В душе его всё так и кипело. В дверях налетел на офицера в австрийской форме, чуть не выронил трубку. И в это время его кто–то окликнул:
— Алло! Ещё один русский! Коверзнев, иди сюда!
На зелёной широченной, как кавалерийский плац, столешнице бильярда сидели двое и болтали ногами. В одном из них Коверзнев узнал художника–аргентинца Роки. Другой, незнакомый, с пышным бантом, в широких клетчатых брюках, был крупен и добродушен. Коверзнев сразу признал в нём земляка и подумал грустно: «Если бы бури и грозы потрепали меня ещё с десяток лет, я был бы точно таким же. Так же бы обрюзг и так же бы прожигал пеплом свою блузу».
Обведя царским жестом батарею бутылок на бильярде, Роки сказал:
