Молоденькая горничная, которой Никита не раз давал контрамарку в цирк, сказала, что его разыскивает какой–то мужчина, вот его записка с телефоном и фамилией; но он сам сейчас здесь. Записка была от Смурова.
Никита поднял взгляд и увидел в конце коридора маячащую фигуру. Не сразу память подсказала имя Смурова, но коридор был длинен, и Никита уже с полдороги окликнул радостно:
— Тимофей Степанович! Как я рад, что вы вспомнили о борце!
— Ещё бы не вспомнить — чай, старые друзья, — шутливо произнёс Смуров, шагая навстречу с распахнутыми объятиями. Торопливо обняв Никиту, заговорил: — Ты, наверное, обижаешься, что я, москвич, не пришёл к тебе в первые же дни? Но получилось так, что я накануне чемпионата уехал по делам в Петроград. — И, глядя, как Никита отмыкает ключом дверь номера, проговорил: — Мне Лида рассказала о всех твоих успехах, но — ты прости меня — я пришёл говорить не о них, а как раз о ней, о Лиде.
— О Лиде? — испуганно повернулся Никита, доставая ключ из замочной скважины и открывая дверь.
— Да, — сказал Смуров, проходя в номер. Остановившись перед Никитой, глядя на него снизу вверх, произнёс сокрушённо: — её же надо лечить, Никита! Боже мой, в каком она состоянии!
Никита похолодел: «Снова? А она обманывает меня в письмах!» Но ничего не сказал, только смущённо потупился, словно это он был виноват в том, что болезнь вернулась к Лиде.
— Лечить, Никита, срочно лечить. Я уговаривал её оставить работу, но она не слушается меня. Это только в твоих силах.
— Но она и меня не слушается, — горько сказал Никита.
— Нет. Она тебя любит. Нужно найти предлог. Почему ты не взял её с собой?
— Она не хочет оставить работу…
— Что значит не хочет? Доказал бы, что тебе нужна её помощь. Что ты без неё как без рук. Что ты мог провалить все схватки.
— Да, но…
— Должен убедить! Неужто ты не любишь её?
— Тимофей Степанович!
— Вот и докажи, что любишь…
Из–за разговора Никита опоздал на парад бордов.
Когда они вместе приехали в цирк, Смуров шутливо подбадривал его, Никита же хмуро отмалчивался, а боролся так зло, что удивил не только зрителей, но и борцов, и положил на лопатки своего самого опасного противника.
А через десять дней — буквально по дороге на вокзал — купил газету со статьёй, в которой подводились итоги чемпионата. Лишь в вагоне он торопливо отыскал глазами абзац, посвящённый ему: «Первое место во Всероссийском чемпионате занял колосс Никита Уланов (Петроград), типом борьбы напоминающий старых борцов: как благородством приёмов и поз, так и своим спокойствием и хладнокровием. Ему заслуженно вручена золотая медаль чемпиона РСФСР по классической борьбе». Прочитал — и тут же отложил в сторону: все мысли его сейчас были о Лиде.
Коверзневу казалось, что он дошёл до предела терпения и что дух его сломлен. Париж стал ему ненавистен. Он выходил только в полицию, остальное время валялся на койке с трубкой в зубах. Тоскливыми длинными ночами он даже думал о самоубийстве. Горько усмехался: не принесли ему счастья деньги Джан — Темирова. В самом деле, на что они ему, если нет Нины? Как странно, что на свете были люди, которые ради денег жертвовали всем — даже любовью и родиной. Он бы ради Нины и Петрограда не только отдал своё богатство, но и пошёл бы в кабалу…
Эта мысль заставила его решиться на хитрость. Он подбил старика библиотекаря вырвать из подшивки французский номер «Гладиатора», вложил меж страниц крупную сумму денег и нагло заявил чиновнику полиции, что преподносит ему на память своё творение.
Чиновник задохнулся от волнения, схватился пальцами за жилистую шею. С трудом взяв себя в руки, сказал несколько принуждённо, что если бы он прежде знал о литературных талантах мсье Коверзнева, всё было бы по–иному: конечно, писателю необходимо видеть родину, чтобы рассказать миру в своих книгах о тех невероятных событиях, которые на ней произошли. Эти слова заставили Коверзнева насторожиться и вспомнить гнусный намёк Белецкого, но чиновник, оказывается, не имел ничего такого в виду… Через двадцать минут Коверзневу был вручён заграничный паспорт. Обрадованный Коверзнев совершенно обнаглел, и так как у него не было ни английского, ни норвежского, ни шведского номеров журнала, вложил деньги в три детективных романа и преподнёс их, кому следовало. Так в его паспорте появились визы. И на другой день он стоял на палубе парохода, пересекающего Ла — Манш, освещённый тусклым солнцем, — прощался с берегами Франции.
В Лондоне снова пришлось понервничать, так как не было известно, когда и куда его отправят. Наконец его, вместе с десятком русских, отвезли поездом в один из шотландских портов и посадили на транспорт. Очередная взятка в таможне сделала его чемодан неприкосновенным (лишь жалкий мешочек с бельишком услужливо раскрыл им Коверзнев)…
