Потянулись спокойные, размеренные дни. По утрам Лида пила рыбий жир и дрожжи, потом они совершали прогулку по Конно — Лахтинскому шоссе. Днём Никита заставлял её выпить кринку парного молока… Если небо хмурилось, они сидели в садике и читали книги…
То, что Лида перестала кашлять, казалось чудом. Кто его знает, что в этом сыграло главную роль — то ли воздух и солнце, то ли спокойствие Лиды за мужа.
И потому он очень испугался за неё, когда из цирка переслали московскую телеграмму: «Выезжайте Москву принять участие первом Всероссийском чемпионате который состоится бывшем цирке Соломанского будут бороться сильнейшие борцы страны».
Однако Лида отнеслась к телеграмме совершенно спокойно. Только на какой–то миг тень смятения пробежала по её лицу. Но в следующую же минуту она сказала:
— Поезжай… Ты так долго ждал этого.
— А ты? — спросил он нерешительно.
— А что я? Мне пора и на работу: ты же видишь, что я поправилась. Только каждый день посылай мне московские газеты, в которых будут писать о тебе.
А Никита подумал грустно, что ему пришлось бы уехать даже против её воли: деньги были на исходе.
Он боялся только опоздать на чемпионат. Но Лидино спокойствие передалось и ему. Тело его было тренированным — оказывается, он не напрасно лежал под тяжеленной платформой, по которой проходил автомобиль, не напрасно каждый вечер поднимал гири и подпоясывался «поясом Самсона»; даже закапывание в «могилу» пригодится ему сейчас — он, как никогда, управлял своим дыханием. В общем, у него просто чесались руки схватиться с любым из чемпионов.
И через три дня он ринулся в схватку, поражая не только публику, но и борцов своей стремительностью и потрясающим каскадом приёмов. Под неистовые крики битком набитого цирка он положил на протяжении недели таких известных борцов, как Чуфистов, Спуль, Цейзик, Посунько, Шульц. Дольше всех ему пришлось повозиться с бывшим водолазом Черноморского флота Данилой Посунько. Однако не очень разбирающийся в классической борьбе спортивный обозреватель дал восторженный отчёт и об этой схватке: «Н. Уланов (Петроград) неожиданно для всех, вскинув голову, разорвал железный двойной нельсон Посунько и, перевернувшись с ним на спину, припечатал его к ковру. Парад против двойного нельсона и приём двойного бра–руле с партера были по достоинству оценены просвещённой публикой. Это четвёртая подряд победа молодого борца».
Настроение было великолепным. Так уверенно Никита никогда ещё себя не чувствовал. А Лидины телеграммы, в которых она желала ему успеха, делали его счастливым.
Приехав позже других борцов в Москву и потому поселившись отдельно от них, он самой судьбой был избавлен от богемной жизни и имел массу свободного времени. Он нарочно выбрал гостиницу на Тверской — поблизости от кофейной Филиппова, где когда–то Александров подбил его на унизительную схватку с быком. Слава богу, с людьми вроде Александрова и Раздольского было покончено; он больше никогда не окунётся в ту грязь, о которой писал Луначарский. Начинается новая полоса в жизни Никиты — демонстрация силы, смелости и натренированности. Он каждое утро писал Лиде письмо и, выйдя из гостиничного подъезда, покупал в киоске газету с отчётём о чемпионате. Запечатав всё в конверт и опустив его в почтовый ящик, он отправлялся по Тверской, заново знакомясь с Москвой после долгой разлуки.
Всё так же возвышался над двухэтажными особняками знаменитый дом Нирензее, такими же грязно–розовыми были стены Страстного монастыря, на том же месте сжимал за спиной шляпу бронзовый Пушкин. Одну новую деталь он увидел на Тверской — справа от двухэтажного красно–белого здания, в котором когда–то жил губернатор, выбросил в небо свой пик бетонный обелиск Свободы; пожарная часть за ним наполовину была разобрана и напоминала сейчас античный портик.
Воспоминания влекли Никиту к Манежу, подле которого когда–то его до слёз растрогали зрители, отдав ему свои последние трёшницы и рубли. Вся улица от Страстной площади и до Иверских ворот была заполнена толпой… Убогие домики всё так же торчали на Манежной площади, подступали к решётке университета, всё так же стояла маленькая часовенка. На месте была и церковь Праскевы Пятницы, загораживающая дорогу в Охотный ряд. Однако многие из лавок и лабазов оказались заколоченными, не разносились аппетитные запахи Обжорки — торговали лишь луком да овощами… Было здесь удивительно пусто. Зато у Китайгородской стены — подле книжных развалов — по–прежнему толпились книголюбы. Странный трепет испытал Никита, едва его пальцы коснулись старых книг — вот когда сказалась Лидина школа! Не зная, что в эту минуту он приобщился к сообществу людей, одержимо любящих книги, Никита начал лихорадочно рыться в потрёпанных журналах. И этот его порыв был вознаграждён: он отыскал два недостающих номера «Гладиатора».
Счастливый, Никита свернул с Лубянки на Кузнецкий мост и направился в гостиницу с мыслью запечатать журналы и отправить их Лиде.
