— Вы две недели назад дали мне наряд. В пятом складе на Котласской станции лежит селитра… — И не узнал своего голоса — тонкого, дребезжащего от волнения.
— Две недели? — спросил с угрозой рабочий, переводя взгляд с Коверзнева на начальство. — Саботаж устраиваете? Палки в колёса нашей индустриализации? Ну, ничего, приведу рабочих — душу из вас вытрясем… Спросим, понимаешь, где вы были в гражданскую?
Но начальство тут же нашлось — усмехнувшись, сказало:
— Это вы вон у Коверзнева спросите, где он был в гражданскую. Наряду–то он хода не дал — белый эмигрант. А у меня память не сократовская, всё помнить не могу.
— Ну, ничего, разберёмся, — снова пообещал с угрозой рабочий, резко сдвинув на затылок выцветшую будёновку. — Выписывай!
Чувствуя, как холодок пробежал вдоль позвоночника, стараясь не встречаться с глазами начальства, Коверзнев распахнул перед рабочим папку:
— Прочтите резолюцию и увидите, кто виноват.
Тот медленно прочитал анилиновую надпись, поднял взгляд на начальство, перевёл его на Коверзнева и неожиданно тепло сказал:
— Спасибо, товарищ, — и даже пожал ему руку.
И Коверзнев сразу почувствовал себя значительнее, сильнее, чем был до сих пор. Когда через несколько минут, оформив все дела, рабочий проходил мимо его стола, Коверзнев победно оглядел притихших сотрудников и произнёс:
— До свидания, товарищ.
И хотя тот, видимо, занятый своими мыслями, бросил небрежно: «Пока», — слово «товарищ» выросло в душе Коверзнева до невероятных размеров, наполнилось новым смыслом… А рабочий неожиданно остановился в дверях, сдвинул будёновку на лоб и вернулся к Коверзневу:
— Слышь, — спросил он, — это не ты, случаем, фельетон о борце писал?
— Я, — отозвался Коверзнев, и снова холодок пробежал вдоль его позвоночника; холодок и жар.
— Так Никита же с одной деревни со мной! — воскликнул рабочий. — Вот была фигура, а? Где он сейчас–то? На фронте погиб? Или, может, калека? Вот бы ты описал дальнейшую его автобиографию, а?
— Сам не могу добраться, — развёл руками Коверзнев.
— А ты поищи. Разузнай, понимаешь. Может, он снова славится! Вот здорово бы: при царе ради куска хлеба с быками боролся, понимаешь, а сейчас, может, спортсмен первейший? Это ты, понимаешь, правильно написал: раньше губились таланты, а сейчас — во!.. Приходи к нам на «Спичку»: у нас — ого! — какие есть силачи, гири подымают. Или футбол опять же… Я сам стучу, понимаешь, — парень хохотнул стеснительно. — Ха–ха. Играю, хоть и не мальчишка, потому — физкультура. А при царе? Да мы и мяча–то не видывали…
— Я постараюсь.
— Постарайся, браток, — сказал со вздохом тот. Но тут же насупился, спросил с укором: — А эмигрантом–то ты как оказался, а? Куда полез–то? Не в свою галошу сел? — Лицо его отразило сосредоточенную работу мысли (Коверзнев снова похолодел). — Так ты что, браток, приспособляешься? — спросил подозрительно. — Или вину свою хочешь искупить?
— Скорее, второе, — смущённо улыбнулся Коверзнев, не задумываясь над тем, что своим ответом признаёт за собой вину.
— Ну–ну, — оглядел его строго рабочий и ушёл.
Даже то, что он не назвал его снова на прощание товарищем, не могло омрачить радостного настроения Коверзнева. Он пришёл домой возбуждённый; захлёбываясь, начал рассказывать Нине об эпизоде.
— Нет, ты только пойми, что за человек! Словно он хозяин фабрики! Вот это люди! Да они всю страну перевернут! Я на фронте не мог понять, откуда у них сила. Ведь разутые, голодные, обовшивевшие — победили обученных, вооружённых танками, самолётами врагов! Идея, Нина, идея! У них есть цель, за ними будущее! А за теми, с кем я сижу в этой конторе… Правильно он сказал: понадевали на себя пенсне…
— Смотри, кабы эти, в пенсне, не уволили тебя с работы, — вздохнула Нина. — Ах, Валерьян, Валерьян, никогда–то ты не можешь сдержаться… Как мы будем жить?
— Ерунда! Такие, как этот парень (кажется, его Кузьмой зовут), разгонят их, — отмахнулся Коверзнев. — А жить? Пойми, нельзя жить так, как я жил прежде!
— Но ты же не можешь снова возглавлять чемпионаты, — устало возразила Нина. — С тебя же взяли подписку о невыезде из Вятки.
— Ах, Нина! А книга? Книга воспоминаний? Ты бы послушала, что говорит об этом Кузьма! Я‑то уже думал: никому не нужна моя книга, а он толкает — пиши! Полуграмотный парень, давно ли из деревни, а всё понимает лучше моего! Ну и напишу же я её! Всем сердцем покажу, как царский строй губил спорт. Пойми, это так важно — ведь страна стала свободной. Стадионов понастроят для народа, все будут заниматься! Эх, как это своевременно — показать разницу: прежде спорт — удел правящего класса, а сейчас — для каждого! Нина!
Даже равнодушие жены не могло охладить его пыла. Он вышел на крыльцо, глядя на хозяина, собирающего малину, думал возбуждённо: «Да, милый мой, когда ты прочтёшь мою книгу, — поймёшь, какая пропасть разделяет нас. Общее у меня может быть только с такими людьми, как Кузьма, и я всё сделаю, чтобы помочь этим людям строить новую жизнь…»
