— Лидочка, я больше не могу! — взмолился Никита, сгрёб в охапку сырые, пахнущие типографской краской газеты и швырнул их на кушетку.
— Привыкай. Тебе же объяснили, что ты вступаешь на землю свободной Америки. Не будь наивным переносчиком роялей из Зимнего дворца, — подтрунивала над ним Лида.
— Перестань! Пойдём лучше на палубу, посмотрим на ночной город.
Они долго смотрели на мечущиеся в сумасшедшей пляске разноцветные огни; вода залива багряно плескалась у их ног, раскачивая и дробя отражения небоскрёбов; огромные снопы света сливались в небесной высоте в сплошное зарево…
А наутро юркий пароходик отвёз их вместе с оравой репортёров и полицейских на карантинный островок Элис — Айленд, где Никиту заставили поднять правую руку и поклясться именем Христа, что он будет говорить правду и одну только правду.
— Скажите, мистер Уланов, — проговорил чиновник с жилистой шеей на чистейшем русском языке: — Верите ли вы в бога? Безбожникам нет места на нашей земле.
Никите место на их земле было нужно, потому что на английской Мамонт из Флориды побоялся ответить на его вызов. И, подбодрённый взглядом жены, он сказал, что верит.
— Скажите, мистер Уланов, какую власть вы признаёте?
Лида снова мигнула ему, и он ответил:
— Я борец и политикой не занимаюсь… Признаю власть народа.
И это чиновника устраивало. Задав уже более благосклонно ещё несколько вопросов, он потребовал, чтобы Никита повторил за ним клятву не предпринимать в Штатах никакой политической агитации, а заниматься только «реслингом».
Наконец–то вздохнув спокойно, Никита переложил из руки в руку трость, собираясь идти, но чиновник протянул ему перо — подписать свои обещания. Выведенный из себя газетными выдумками и допросом, Никита подумал со злорадством: «Вот вам первая правдивая сенсация», — и, потянувшись за пером, попросил самого надоедливого репортёра подержать трость. Она выпала из хилых рук, привыкших лишь к карандашу да блокноту, и ударила репортёра по ногам. Крик боли был заглушён взрывом смеха. А Никита, отодвинув подписанную бумагу, добродушно похлопал его по плечу… Смеялся даже невозмутимый чиновник.
— О'кей? — спросил его Никита.
— Нет. Вы ещё должны подписать обязательство, что не будете петь «Интернационал».
«Бог ты мой!» — подумал Никита, но подписал и эту бумагу.
Десятью минутами позже они были предоставлены самим себе. Но это только им показалось в первый миг. Стоило ступить с трапа на бетон берега, как негры, до того лежавшие на пустых холщовых мешках у пристани, вскочили на ноги и заголосили:
— Ник Уланов! Ник Уланов! Рашен! Совьёт!
Подготовленные вчерашними газетами, люди окружили их плотным кольцом. С трудом выбравшись из толпы, Никита с Лидой вскочили в такси, для того чтобы вскоре снова попасть в её объятия перед входом в отель. Но негритёнок в расшитой золотыми вензелями куртке подхватил чемоданы, зеркальный лифт поднял их на двенадцатый этаж, и только очутившись в обитом голубым штофом номере, Никита вздохнул полной грудью: «Наконец–то мы одни. Ещё бы минута, и я сошёл бы с ума». Но едва он проговорил это, как дверь без стука приоткрылась и в неё протиснулся худенький человечек в котелке.
— Что вам надо? — завопил Никита.
— Интервью, — охотно отозвался вошедший.
Задыхаясь от гнева, Никита вытолкал его в коридор. Взмолился:
— Уф! Больше не могу! — и когда зазвонил телефон, закричал Лиде: — Скажи им, что хочешь! Отправь хоть к чёрту, но чтоб больше ни одной ноги не было здесь до начала борьбы!
Однако от славы уйти было невозможно: в парикмахерской дородный негр, обхватывая его внушительное тело халатом, прищёлкивал языком: «О! Ник Уланов! Реслинг!»; в холле отеля голливудская кинозвезда строила ему глазки; портье вместе с ключом от номера протягивал пачку газет, заголовки которых были не менее сенсационны, чем в первый день.
Горластые газетчики выкрикивали их истошно:
— Экстра! Экстра! «Стокилограммовая палица русского богатыря!»… Экстра! Экстра! «Талисман Ника Уланова — деревянный брелок в виде утёнка!»… Экстра! Экстра! «Гроза двух океанов — Жак Тинжели против «Мамонта из Флориды» и Ника Уланова!»… Экстра! Экстра!..
Стоя на ступеньках отеля, Никита бормотал: «Хорошо, что я плохо понимаю по–английски». А Лида со страхом посмотрела на улицу, захлебнувшуюся в водовороте лимузинов, такси и автобусов, и предложила нерешительно:
— Может, тебе лучше отдохнуть?
Сжимая тяжёлую трость, он упрямо отказался от этого.
— Но мы же с тобой который день рыскаем по Нью — Йорку. Мне опротивели грохот и духота, а запахи бензина и асфальта я просто возненавидела.
— Как ты не понимаешь, — сказал он раздражённо, — что мне нужно сжиться с незнакомой обстановкой. И потом, в отеле никуда не скроешься от репортёров.
