Ариман сделал шаг вглубь пещеры. Фигура подняла руку, и огонь обратился в раскалено-белый столп. На стенах заплясали тени, подкрадываясь к свету и пожирая его. Искры, угли и пепел поднялись в воздух. На Аримана дыхнуло жаром. Его окутала тьма, и горящий столп пламени стал всем, что он мог видеть. Азек попытался сделать еще один шаг, но упал в лишенное всякого света пространство, и огонь костра стал единственной далекой звездой, с каждой секундой, становившейся все тусклее.
— Проснись, Ариман, — раздался голос, словно принесенный ветром. — Проснись.
Глаза Аримана открылись, и черные зрачки от яркого света сузились до точек. В комнате было тихо, настолько, насколько могла быть тихой любая часть корабля размеров «Сикоракса». Единственным звуком служил медленный ровный гул двигателей и энергии.
Комната располагалась на верхушке километровой башни, выступавшей из леса меньших шпилей вдоль хребта «Сикоракса». Она была небольшой, ее потолок изгибался в купол-луковицу, похожий на нераспустившийся бутон. По стенам бесконечными узорами вились символы, каждый тоньше человеческого волоска, сплетаясь, сливаясь, но никогда не повторяясь. Символы горели белым светом. За стенами Ариман слышал бормотание разумов, сотен тысяч разумов, их мысли стучали по оберегам комнаты, словно капли дождя. А за теми облаками помыслов корпус корабля окружала холодная пустота.
Он глубоко вдохнул, позволяя себе прочувствовать и вспомнить, что значит снова иметь настоящее тело. Посмотрев на левую ногу, Ариман увидел, как на коже расцветает красная полоса. Следом пришла боль, как будто его обожгло льдом. Он укрепил волю, изолировав ощущение и загнав его на границу сознания. Разум космического десантника мог одолевать обычную боль и заживлять обычные раны, но ни метка на ноге, ни боль не были обычными. Обоим потребуется время для исцеления. Он закашлялся и почувствовал на языке привкус железа. Ариман коснулся губ и, убрав пальцы, увидел, что те красные.
«Близко, слишком близко».
Он зашел слишком далеко и пробыл в сне-послании слишком долго. Он ощутил, как осколки серебра в груди зашевелились и проникли чуть глубже. Эти кусочки оставила ему последняя стычка с брошенным им Империумом, стычка, которая едва не сгубила его. Когда он устал, часть разума, постоянно укреплявшая и исцелявшая плоть вокруг тех осколков, отключилась, и отравленное серебро подобралось немного ближе к его сердцам. Даже сейчас Ариман не мог мысленно ни коснуться, ни почувствовать, ни обхватить их. Они оставались недосягаемыми для его сил. Будь они обычным металлом, Ариман достал бы их из плоти силой своей воли, либо же просто расщепил на атомы.
Только они не были обычными. На самом деле каждый раз, когда кто-то пытался извлечь их каким-либо способом, осколки только глубже проникали ему в грудь. Поэтому он сдерживал их продвижение, опутывая серебро плотью, что затвердевала и исцелялась с той же скоростью, что и рвалась. Неважно, бодрствовал ли Ариман, спал, находился в трансе или бился, часть его разума продолжала работать, не позволяя серебру добраться до сердец, спасая ему жизнь.
Он сосредоточился, балансируя каждый уровень и мысленный процесс в разуме. Сердцебиение замедлилось. Азек попробовал кровь на вкус и увидел отдельные молекулы в ее субстанции. Он попробовал дотронуться до серебряных осколков и почувствовал, как разум стекает по ним, словно вода по стеклу. Часть его мыслей стали подобными камню. Кровотечение прекратилось, и серебряные осколки снова остановились.
Ариман медленно выдохнул, пробуя текстуру и привкусы воздуха. Долгий миг он вслушивался в неспешный стук крови в ушах. Чувство изолированности, растекающегося по телу спокойствия. Во временном уединении он просто наблюдал за тем, как настоящее становится прошлым, как мгновения формируются и столь же быстро тают. Он позволил иллюзии свободы продлиться девять двойных ударов сердец.
Только тогда Азек сфокусировал внутренний взор на том, что принес из сна. Оно сохранилось у него в сознании — золотая нить, протянувшаяся сквозь клокочущий шторм пространства и времени. Ее трепали парадоксы и вероятности, но она все равно указывала верный путь.
Не двигаясь, он потянулся разумом, дотронулся до высеченных в стенах комнаты символов и обрушил барьер с внешним миром.
На него обрушился поток чужих сознаний.
… как приятно, да… несун’нтх’агара… боги бездны даровали мне жизнь… что я могу сделать… я убью их… по меньшей мере, пять тысяч… я служу… сентун ушур… дважды по пять по десять… в этом случае невозможно… что это… как такое возможно… теперь будет лучше… куда мы идем… столп… где меня покормят… какой хороший нож… аметрика… магир ушул’тха… тебе какое… спи… не хочу… верная смерть… системная подпрограмма…
