Широко, по-удалому пошагал до дома. С булыжной мостовой у княжьего дома на гулкие досчатые настилы, а потом на песчаную утоптанную дорожку. Мимо знакомых, которым всем здравия пожелал раз двадцать, мимо ватажки малышей — дружинных детей, проскакавших верхом на палках-кониках с палками-мечами. С пригорочка хорошо видно, как на широком плацу у Северных ворот две сотни оружный строй оттачивают то рядами набегают, то в круговую оборону встают. Что-то их пожалели сегодня ради жары — даже без кольчуг. А рядом сотня могучего Судислава, вооружённая длинными топорами, берёт на приступ стену ростовых щитов и копий, которыми управлялась сотня под началом небольшого и очень быстрого начальника Ставра. Треск стоит. Опасная игра.
Позвякивая ножнами, пружинисто вспрыгнул одним скоком на крылечко в три ступени. В дверь выскочила Радуница, Вершкова жена, бросилась на шею и целовала лицо и лоб, и усы:
— Наконец-то, мой Ладушка приехал!.. Так боялась за тебя!..
— Чего же за меня бояться?..
— Ах ты недогадливый! — посмотрела в глаза Радуница. — Вдруг бы вора не поймали! Вдруг бы ранили тебя или… о-ой… думать страшно!
— Ну, я же не сам-один его ловил! Ты помысли: даже если бы только с Брывой мы были вдвоём, мы бы с ним запросто целый десяток перемогли!
— О-ой, не хвастай! На всякую силу есть пересилок!
— А мы бы хитростью!
— С Брывой-то?.. И на хитрость находиться перехитрие.
— А мы бы ловкостью!
— О-ой, что и делать! Как мальчишка маленький! — мудрые глаза сделались у Радуницы.
— Ну ты же меня такого и полюбила! — смеётся в усы Вершко.
— Муж мой, проходи в дом, садись за стол… Ты мой Свет Белый, за тобою ничего другого не вижу…
— Выходит плохо тебе, красавица? — стоя на крыльце, прижал к себе жену Вершко.
— Нет, мне очень хорошо!.. Только вот…
— Что не так?
— … Я лучше в Деречин поеду.
— Почему?.. Ну-ка посмотри на меня… ну, не прячься, Радушка…
— Не знаю… там родители наши… там все в куче, веселее…
— А ну посмотри на меня. Что в глазах у тебя? Кто тебя напугал?
— За тебя боялась.
— Ещё что случилось?
— Не случилось ничего плохого.
— А что в глазах у тебя??!
— … Гордей мимо ходит.
— И что творит?
— Ничего не творит, просто ходит туда-сюда, то посмотрит, то поздоровается.
— Ну, за посмотр и поздоровканье ещё бить рано. — это так пошутил.
— Всё бы тебе бить… — смешно надула розовые губки Радуница.
— Да нет, — обнадёживающе говорит Вершко, — можно и не бить, просто бока намять, или щёлкнуть один раз в лоб, чтоб запомнил навсегда.
— Нет, ты хороший! — строго посмотрела Радуница. — не превращайся в шалопая! Я тебя хорошего полюбила… Просто не по себе делается от его взглядов. Ты хоть и самый удалец у меня, а Гордею тоже не больно-то в лоб дашь, да и не за что обижать человека. А тебя всё нету и нету, а он всё тут ходит и ходит, смотрит и смотрит… отпусти меня с детьми в Деречин пожить. Я там тебя буду ждать сильно-сильно!
Радуница как поглядит своими большими серыми очами прямо в очи любимому мужу, так у того все возражения исчезают. Вершко опять лоб потёр, сказал ещё одно «у-ух!», пошевелил усами.
— Что-то я проголодался, жена — быка съем, корми меня! — и шагнул в дом за порог.
— Тятеська пьисол! — протянула ручки навстречу маленькая дочь. И сынок в люльке проснулся.
На следующий день в той самой княжьей опочивальне, которую обыскивал недоопознанный вор, сидели только двое — Любомир и Вершко. Были они ровесники, и выросли в одной дружине, и по всему судя, были они друзья. Только, конечно, у князя свои заботы, а у дружинника, хоть и охранного старшины, — свои. Все подробности своего дальнейшего разговора с Рихардом-рыбаком и все свои соображения Вершко изложил внятно.
Гладко всё сходиться на словах у рыбака, только нет веры магдебуржскому саксонцу никакой.
На юге Угры ещё не успокоились, и новые их волны текут с бескрайнего Востока, необузданные с допотопными своими верами, с которыми трудно договориться.
Даны продолжают бесчинствовать, приходя из-за моря. Опустошают в набегах прибрежные северные селения и не только прибрежные — вон прошлый год напали на Нижний Смолец, в десяти верстах от Неманского торга. Не оставили никого. И никто не смог и не успел их остановить. Волки, одна нажива на уме.
На севере — тевтоны наседают, захватывают берег. Уж лет двести всё теснят германцы наши роды, упорные, наглые в своей простоте, со своим Распятым Богом лезут в чужие земли — ни стыда не знают, ни совести. Чехи, Сербы, Хорваты и другие многие — все бьются против германцев. Только толку мало, разнородно действуют, своих продают.
Аркона — священный город, обезлюдивает. Исходят люди с западных земель, перетекают к нам и через нас на Восток. Дом Рюрика из Арконы зараньше ушёл к новгородцам, правда, с почётом большим, на княжение. И Лютичи потянулись. А у Бодричей, что без перерыва почти воюют, уже не стало зрелых мужчин. Заселяются уже их земли саксами и тюрингами.
Даже англам не сидиться на своих островах, выдумывают походы ко гробу своего Распятого Бога — тоже всего лишь предлог, что бы вторгнуться в чужую жизнь и награбить.
