В публичных речах Черчилль по-прежнему призывал оказывать давление на промышленность с целью увеличения объемов и усовершенствования военной продукции. Кроме того, он требовал ускорить подготовку армии и летчиков. «Последние три с лишним года я делал все, что мог, – сказал он 20 июня своим избирателям, – дабы предупредить внешнюю угрозу, хотя нас постоянно убаюкивали иллюзией безопасности. Это было не слишком приятным занятием. Более того, это определенно было очень неблагодарным делом. Это привело меня к конфликту со многими друзьями и коллегами. Меня высмеивали и осуждали как паникера и даже поджигателя войны те люди, благодушие и инертность которых сделали нас ближе к войне, а войну – ближе ко всем нам. Но мне приятно сознавать, что я говорил правду и выполнял свой долг, и до тех пор, пока у меня есть ваша поддержка, я доволен. Я больше горжусь длинным рядом речей об обороне и международной политике, которые я произнес за последние четыре года, чем всем остальным, что сделал за сорок лет своей общественной жизни».
Выступая через три недели в Бирчингтоне, Черчилль процитировал заявление Инскипа, что Британия «достигла запланированного уровня вооружений». При этом он акцентировал внимание слушателей на том, что Германия «достигла своего запланированного уровня еще три года назад и что вся ее промышленность давно и в максимальной степени работает на войну. Наш долг, – заявил он, – продолжать безжалостное давление на правительство, чтобы оно повернулось лицом к реальному положению дел и предприняло адекватные усилия». Сам Черчилль именно это и делал, каждые две недели публикуя статьи в Evening Post, у которой в Лондоне было больше трех миллионов читателей. Однако 20 июля он вынужден был заявить в палате общин: «Влияние Консервативной партии со всей мощью ее бюрократической машины свелось к распространению по тысячам каналов убаюкивающих посланий: дескать, тревожиться не о чем, делается все возможное и необходимое, и никто не смог бы сделать больше».
Черчилль же был убежден, что сделать надо больше. «Сосредоточение власти у Гитлера, – говорил он, – наращивание им производства вооружений и самолетов, его растущее давление на Австрию и Чехословакию означают, что общественное мнение нашей страны, а также наше перевооружение следует поднять до высочайшего уровня, даже если ради этого придется отказаться от комфорта и налаженной жизни».
Черчилль еще раз попросил созвать закрытую сессию палаты общин, но получил отказ. Взамен Болдуин согласился принять лишь группу влиятельных депутатов Консервативной партии, включая Черчилля, Остина Чемберлена и Эмери, чтобы приватно обсудить оборонную политику. Встреча состоялась 28 июля. «Одна мысль преследует меня, – сказал Черчилль на этой встрече. – Пролетают месяц за месяцем, и, если мы слишком затянем с усилением обороны, завершить этот процесс мы ни при каких условиях не успеем». Он подробно и точно изложил проблему, опираясь на данные, предоставленные ему Андерсоном, Мортоном, Уигрэмом и Уотсоном-Уоттом. Говорил он о необходимости ускорить и усовершенствовать подготовку летного состава, увеличить снабжение Лондона и других городов на случай войны, защитить склады от немецких воздушных атак и более энергично, чем это делается сейчас, заняться разработкой радара – этого, по его словам, «мощного изобретения».
Сравнивая силу британских и немецких ВВС, Черчилль обратил внимание на то, какие силы и средства вкладывает Германия в подготовку личного состава, в частности в тренировку ночных полетов в боевых условиях, и отметил, что все будет зависеть от ума, смелости и твердости духа военных летчиков. По его мнению, следовало создать постоянные комиссии и принимать больше кандидатов с высшим образованием, тогда как в тот момент принималось лишь пятьдесят человек в год, что явно недостаточно.
«Где полностью укомплектованные военно-воздушные эскадрильи? – спрашивал Черчилль. – Многие наши эскадрильи не укомплектованы, значительная, если не бульшая, часть их запасного парка либо вообще отсутствует, либо лишена необходимого оборудования, а в некоторых случаях даже и моторов. Когда слышишь такое о нашей авиации и сравниваешь ее с немецкой, поневоле приходишь в замешательство».
Черчилля беспокоило многое, в частности временной разрыв между разработкой самолета и его поставками авиации, задержки в снабжении запчастями и другое. «Я должен подчеркнуть, – сказал он, – что в такой сверхтонкой области, как авиация, самолет, полностью не обеспеченный всем необходимым, практически не является самолетом. Он может числиться в ваших списках, но он не станет реальным фактором войны. Я заявляю, что положение чрезвычайное. Мы в такой опасности, в какой еще никогда не были, даже если вспомнить угрозу немецких подводных лодок в Первую мировую войну».
На второй встрече, 29 июля, Черчилль говорил о военных поставках, в том числе о боеприпасах, танках, грузовиках и броневиках, к массовому изготовлению которых, как заявил он, «должна быть готова наша промышленность, достаточно для этого гибкая».
