Парламентарии были уверены, что Черчилль старается дискредитировать Болдуина и возглавить оппозицию против него. Но это было не так: он лишь пытался оставить короля на троне и тем самым предотвратить конституционный кризис, в то время как премьер-министр оказывал на короля давление, чтобы тот быстро принял судьбоносное для страны решение. Однако у всех сложилось превратное впечатление, что Черчилль хочет воспользоваться кризисом и тем самым создать проблемы правительству. Times назвала это противостояние в палате общин «самым жестким эпизодом в современной истории парламента». Вечером Гарольд Николсон записал в дневнике: «В пять минут разрушены плоды терпеливой двухлетней работы». 11 декабря Spectator написала: «Черчилль абсолютно не учел как характер страны, так и характер парламента, и слава своенравного, но бесполезного гения, которая начала было забываться, возродилась вновь».
Таким было всеобщее ощущение, которое правительство вовсе не пыталось развеять. Однако уже через несколько часов после фиаско в палате общин Черчилль выступил на собрании парламентариев-консерваторов с речью, в которой обрисовал отставание британской военной авиации. Его кузен Фредерик Гест сказал ему, что речь была «замечательной, и ее хорошо приняли». Другой член палаты общин писал Инскипу, что замечания Черчилля были «приняты хорошо». Сам Черчилль спустя четырнадцать лет в письме Брендану Брекену вспоминал: «Естественно, осознавая, каково было преобладающее мнение парламента, в тот день я обратился к большому собранию консервативного комитета по обороне. Я говорил, думаю, около часа, и меня слушали с величайшим вниманием».
Когда через три дня Болдуин объявил палате общин, что король подписал акт об отречении, речь Черчилля, в которой он подчеркивал опасность каких бы то ни было взаимных обвинений, слушали уже с уважением. «То, что сделано или осталось несделанным, принадлежит истории, – сказал он. – Что же касается моего мнения по этому вопросу, оно уже не имеет значения». Слова о том, что короля особенно будут вспоминать его «беднейшие подданные», вызвали аплодисменты. «Но мы, – заключил свою речь Черчилль, – теперь должны думать о нависшей над нами угрозе. Мы не можем, не имеем права позволить себе оглядываться назад. Мы обязаны смотреть вперед. Мы должны услышать призыв премьер-министра». Эти слова, как было отмечено в официальном парламентском отчете, также встретили овацией. Эмери тогда же записал в дневнике: «Лицом к лицу с враждебно настроенной палатой Уинстон в блестяще составленной короткой речи осуществил стратегическое отступление».
Неделю спустя в письме герцогу Вестминстерскому Черчилль заметил: «Поразительно, что Болдуин становится сильнее всякий раз, как нокаутирует кого-то или что-то важное для нашей страны». Ллойд Джорджу, который проводил Рождество в Вест-Индии, Черчилль написал: «Я пережил здесь тяжелое время и глубоко опечален случившимся. Я уверен, что отречение было слишком поспешным и, вероятно, совершенно ошибочным. Тем не менее абсолютное большинство не на моей стороне. Вы правильно сделали, что не присутствовали при этом».
1 января 1937 г. Черчилль писал Бернарду Баруху: «Я не нахожу, что мое собственное политическое положение сильно пошатнулось от той позиции, которой я придерживался. Как вам известно, в политике я всегда предпочитаю руководствоваться сердцем, а не подстраиваться под общественные настроения».
2 января 1937 г. Черчилль находился в Чартвелле, где встречал Новый год. Там он узнал, что его друг, сотрудник Министерства иностранных дел Ральф Уигрэм, который снабжал его информацией и который в последнее время болел, скончался в возрасте сорока лет. Черчилль сразу же написал вдове Уигрэма Аве: «Я всегда восхищался его мужеством, целеустремленностью, высочайшей прозорливостью. Он был одним из очень немногих, кто охранял Британию. Он ушел как раз накануне нынешнего судьбоносного года. Это удар по всем нам и по всему лучшему, что олицетворяет Англию. Всего неделю назад или около того он позвонил мне и попросил, чтобы я сказал слово о покойном короле. Его голос до сих пор звучит у меня в голове. А вы?.. Представляю, каково вам потерять его. Вы оберегали это яркое пламя, горевшее в разбитой теперь лампе. Если бы не вы, оно погасло бы гораздо раньше и не освещало бы нам путь вплоть до этого дня».
«Он так восхищался вами, – ответила Ава Уигрэм. – Он всегда говорил, что вы – величайший из живущих ныне англичан». 4 января Черчилль на машине приехал из Чартвелла в Акфилд на похороны Уигрэма. «Вдова была опустошена горем, – написал он Клементине через три дня. – Это было душераздирающе. Кажется, в Министерстве иностранных дел не предусмотрено пенсий или чего-то подобного для вдов. Но она говорит, что проживет на свои сбережения. Ее будущее представляется мне унылым. Что за печальный мир!»
