На улице Черчилль остановился у дверей какого-то ресторана, откуда доносилась музыка и смех. Повернувшись, он тихо сказал одному из знакомых: «Бедняги! Они не подозревают о том, что их ждет». В течение нескольких дней после возвращения Чемберлена из Мюнхена публика ликовала.
Через три дня в палате общин обсуждалось Мюнхенское соглашение. Подавший в отставку Дафф Купер выступал первым с разъяснением причин своего решения: «Премьер-министр считает правильным обращаться с Гитлером мягко, так сказать, на языке благоразумия. Я же полагаю, что он гораздо лучше понимает язык бронированного кулака». Чемберлен ответил: «С тех самых пор, как я занял свой нынешний пост, главной моей целью стало умиротворение Европы, устранение подозрений и враждебности, которые так долго отравляли ее воздух. Путь, ведущий к успокоению, долог и тернист. Чехословацкий вопрос был последним и, возможно, самым опасным. Теперь, когда нам удалось решить его, я вижу возможность добиться дальнейшего прогресса на этом пути».
Однако не все члены парламента рассматривали Мюнхен как триумф. Лидер Лейбористской партии Клемент Эттли назвал его «унижением» и «победой грубой силы». Лидер либералов Арчибальд Синклер сказал: «Несправедливость по отношению к маленькой слабой стране и тирания свободного народа никогда не сможет стать основанием для прочного мира». Более тридцати консерваторов также выступили против соглашения; среди них были Иден, Эмери и сын Бонара Лоу Ричард.
Когда 5 октября Черчилль встал, чтобы выступить, он знал, что выразит недовольство многих людей. «Все кончено, – начал он. – Безмолвная, скорбная, брошенная, сломленная Чехословакия погружается во мрак. Она пострадала из-за своей связи с западными демократиями и Лигой Наций, положений и принципов которой всегда придерживалась. Мюнхенское соглашение – полный и безнадежный разгром. Чехословакия поглощена нацистским режимом. Когда Гитлер решит повернуть на Запад, Британия и Франция горько пожалеют о потере чехословацкой укрепленной линии обороны. Многие наверняка искренне полагают, что пожертвовали лишь интересами Чехословакии, в то время как мы серьезно затронули, а возможно, поставили под угрозу безопасность и даже независимость Великобритании и Франции».
Черчилль отказался принять декларацию, согласно которой Мюнхенское соглашение называлось триумфом британской дипломатии и, как полагал Чемберлен, открывало путь к снижению напряженности в Европе и даже к сближению Британии и Германии. Он резко заявил: «Мы стали свидетелями и участниками огромного бедствия, которое постигло Великобританию и Францию. Не будем же слепы. Следует признать, что страны Центральной и Восточной Европы, с которыми Франция связывала свою безопасность, сметены, и я не вижу средств, которые позволят им восстановиться. Дорога вниз по Дунаю к Черному морю, к зерновым и нефтяным ресурсам, дорога, ведущая к самой Турции, – все это открыто».
Гитлеру не придется сделать «ни единого выстрела», чтобы распространить свою власть на бассейн Дуная, предрекал Черчилль. «Вы будете наблюдать – день за днем, неделя за неделей – полное отчуждение этих регионов. Во многих из этих стран, живущих теперь в страхе перед ростом нацистского могущества, уже есть прогерманские политики и правительства, но в Польше, Румынии, Болгарии и Югославии всегда были мощные народные движения, ориентировавшиеся на западные демократии и отвергавшие саму мысль, что на них может распространиться деспотическое тоталитарное правление. Они надеялись на поддержку, но их предали. Премьер-министр желает иметь сердечные отношения между нашей страной и Германией. Что ж, вовсе не трудно иметь сердечные отношения с немецким народом. Мы всем сердцем с ним. Но у него нет власти. Дипломатические и корректные отношения с Германией, конечно, возможны, но никогда не может быть дружбы между британской демократией и нацистской властью, властью, которая, забыв христианскую нравственность, бахвалится своим варварством, насаждает дух агрессии, получает извращенное наслаждение от преследования инакомыслящих и, как мы видели, не стесняется беспощадно и грубо угрожать силой. Эта власть не может быть другом британской демократии. Для меня нестерпимо сознание, что наша страна оказывается теперь под влиянием нацистской Германии, а наше мирное существование в значительной степени зависит от ее доброй воли или прихоти. Именно чтобы не допустить этого, – продолжал Черчилль, – я изо всех сил бился за укрепление нашей обороны – во-первых, за создание современных военно-воздушных сил, а во-вторых, за создание союзов и военных соглашений с целью соединить все возможности, чтобы остановить наступление этой власти – разумеется, в рамках Устава Лиги Наций. Все оказалось тщетным. Все было дискредитировано под благовидными и убедительно звучащими предлогами».
