Классовые вопросы всегда, казалось, таились на заднем плане войны, выскакивая на поверхность в неожиданные моменты. Некоторых британцев не оставляли подозрения, что аристократии, в среде которой были широко распространены симпатии к фашизму, нельзя полностью доверять[612]. Уильяма Джойса, пропагандиста на вещавшем на английском языке нацистском радио, в народе прозвали «лордом Хо-Хо»[613], хотя он не относился к аристократии, более того, родился в нью-йоркском Бруклине.
Черчилль и Оруэлл с опаской относились к классам, к которым каждый из них принадлежал, видя в них часть проблемы. Оруэлл совершил этот разворот молодым офицером колониальной полиции в Бирме. Несмотря на учебу в Итоне, бóльшую часть сознательной жизни он ел, пил и одевался, как рабочий. Однажды, во время Второй мировой войны, он вернулся вечером домой и машинально съел миску вареных угрей, которых его жена приготовила для кошки, а кошку накормил картофельной запеканкой с мясом, оставленной для него[614]. Его друзья и коллеги привыкли видеть его в мешковатых вельветовых штанах, заношенном твидовом пиджаке поверх темной фланелевой рубашки и в нечищеной обуви. «Я ни разу не видел его в костюме или, в любую погоду, в шляпе», – вспоминал один из них[615].
Черчилль проникся подозрениями к собственной среде несколько позже, разочарованный поведением правящего класса при восхождении Гитлера, а впоследствии тем, как проявили себя аристократы на военных постах, например многие генералы армии и особенно флотские командиры.
Насколько понимал Оруэлл, выходки Черчилля, отчуждавшие от него аристократов-тори, упрочивали его репутацию у других классов. «Для популярного лидера в Англии серьезный недостаток быть джентльменом, которым Черчилль… не является», – написал он в 1943 г.[616]. Черчилль считался выскочкой, сумасбродом, ренегатом, предавшим две партии, и, что, возможно, было хуже всего, наполовину американцем. Один критик Черчилля объявил его «наполовину чужим и полностью неприемлемым»[617].
Когда в 1940 г. Галифакс и другие «старые умиротворители», как назвал их историк сэр Макс Гастингс, убеждали Черчилля задуматься о переговорах с Германией, премьер-министра поддержали члены кабинета от лейбористов Клемент Эттли и Артур Гринвуд[618]. Черчилль помнил об этой поддержке, по крайней мере, до тех пор, пока не закончилась война в Европе и он снова, в ущерб себе, не свалился в узкопартийное интриганство.
Решительное неприятие Черчиллем любых мирных переговоров с Гитлером также могло содержать в себе классовый элемент. Все знали, что некоторые видные представители аристократии проявляли в отношении Гитлера мягкотелость, и абсолютистская риторика Черчилля, вероятно, содержала имплицитное обещание среднему и низшему классам и даже бедноте, что он предательства не допустит. Чарльз Перси Сноу, сын церковного органиста, вспоминал, как подбодрили его речи Черчилля в 1940 г.: «Он был аристократом, но готов был пустить по миру свое сословие и друзей и всех остальных тоже, если это цена спасения страны. Мы доверились ему в этом. Бедняки верили ему, когда его голос отчетливо звучал в трущобных районах летними вечерами 1940 г.»[619].
Оба они, Оруэлл и Черчилль, могли быть удивительно прагматичными, даже безжалостными в своих суждениях в военной сфере. Этого следовало ожидать от Черчилля, но довольно неожиданно читать запись Оруэлла в дневнике за март 1941 г., что Англия по политическим причинам должна допустить голод в оккупированной Франции. «Верным способом действий было бы дождаться, пока Франция не окажется на грани голода и правительство Петена из-за этого не зашатается, и тогда поставить по-настоящему крупную партию продовольствия в обмен на существенную уступку, например передачу важных единиц французского флота. Любая такая политика сейчас, конечно, немыслима»[620], – рассуждал он, делая вывод: «Люди не мучаются угрызениями совести, когда сражаются за то, во что верят»[621].
Оруэлл надеялся, что дома богачей, бежавших из благополучных западных районов Лондона в загородные резиденции, будут реквизированы властями и отданы жителям Ист-Энда, оставшимся без крова из-за немецких бомбардировок, но с горечью признавал, что «богатые скоты все еще имеют достаточно влияния, чтобы это предотвратить»[622]. Это заставило его вернуться к мнению, что когда-нибудь бедняки восстанут против подобного отношения: «Когда видишь, как продолжают поступать богачи, когда ситуация явно переходит в революционную войну, невольно думаешь о Санкт-Петербурге 1916 г.»[623]. К весне 1941 г., однако, он стал пересматривать свои взгляды на перспективы революции в Англии. «Перечитывая начало этого дневника, – написал он 13 апреля, – я вижу, как опровергались мои политические прогнозы, тем не менее революционные изменения, которых я ждал, происходят, но очень медленно»[624].
