«Дикая земляника. Кажется, я становлюсь сентиментальным, а может быть, я просто устал и впадаю в некоторую меланхолию… Что тут такого, когда человек невольно предаётся воспоминаниям о тех местах, где он играл ребёнком. Не знаю, как это произошло, но ясные краски дня сменились ещё более отчётливыми образами, вставшими из памяти и явившимися перед моими глазами так живо, будто я наблюдал реальные события…»
Мои воспоминания (вернее, воспоминания моего русского друга) связаны совсем с другой ягодой. Но если одному очень известному шведу[1] удалось оживить давно минувшие моменты, вернуть им живой аромат и умудриться раскрасить их яркими красками, совсем при этом не прибегая к цветной палитре, так почему то же самое не может совершить никому не известный мегрел. Я не ставлю знака вопроса, потому как вопроса никакого и нету, нет надобности мне его задавать. Просто хочется искренне верить, облачившись, как в латы, железной надеждой, что он (тот самый мегрел, то есть я) тоже может, что никого ещё не подводила эта неразлучная (если она неразлучная) троица – Вера, Надежда, Любовь, – а я ведь действительно очень полюбил Черешенки Юркиного детства. Да и известность здесь совсем ни при чём.
Ягоды достаточно выспели, они даже уже сорваны. Мне остаётся лишь сварить из них такое варенье, вкусив которое в будущем, внутренний взор не будет поспевать за всплывающими образами, а язык будет то и дело обманываться в их оазисной реальности и путать прошлое с настоящим, рассказывая историю Черешенок то от лица мальчишки, то от взрослого лица, но по сути – того же самого мальчишки. И будет там очень много «почему-то» и «зачем-то», как и положено в любом любознательном детстве.
Во всяком случае, я попробую сварить это варенье, а уж вам судить после, какой из меня словесный повар. Одно знаю точно: что, пригубив даже всего лишь ложечку, вы обязательно почувствуете давний, очень знакомый вкус, который ничем перебить невозможно. Это вкус того самого «тянучего» времени, когда кажущаяся сложность окружающего мира совсем не пугала; её замысловатое, порой таинственное величие словно бы разваливалось перед логикой широко раскрывшего глаза юного человечка. А логика эта до того проста и от того так пугающе разрушительна для сотканного из сомнений и страхов взрослого сознания.
«Видеть. Удивляться. Радоваться». Даже в самый ненастный день повзрослевшие глаза с потухшими внутри искрами от некогда день и ночь горящих бенгальских огней приобретают странную способность недоверчиво щуриться, будь перед ними хоть слон с павлиньей головой, хоть фиолетовый рассвет, отражающийся на зелёном снегу. Большинство из нас останавливается на «Видеть», мало кто дотягивает до «Удивляться», а о «Радоваться» говорить – всё равно что о вымерших динозаврах всерьёз рассказывать.
Радостная любознательность детства, ты куда исчезаешь потом? Во что превращаешься?
Наверное, Давиду было всего десять, когда я в первый раз услышал от него, чем он мечтает заниматься, став взрослым. Непостижимо ясная и очень ранняя личностная определённость своего жизненного призвания. Да, ясная, абсолютно, потому как это не было просто туманной мечтой. В его словах чувствовалась кристальная уверенность, что именно так и будет.
Точно, не больше десяти лет ему тогда было. Он переехал с семьёй в Поти из столицы, когда я третий год учился в школе. Как раз в ту же школу и определила его мама, и он попал в мой класс. Надо сказать, что мама и была вся его семья. Что-то у неё не заладилось с отцом Давида, и она вынуждена была покинуть Тбилиси и вернуться на свою малую родину. Единственный сын её поехал вместе с ней.
С первой же недели нашего знакомства Давид стал моим другом. Постепенно это звание обросло важным и более ответственным значением – «лучший». Со своей стороны и Давид увидел во мне братскую душу. Бадри и Давид из 3-го «А». Именно тогда был заложен наипрочнейший фундамент нашей тридцатилетней дружбы. Теперь нам ровнёхонько по сорок. Я на широкую ногу отметил летом свой юбилей в родном Поти, снял на сутки целый маленький отель с рестораном и большой летней верандой на берегу моря для ста сорока четырёх гостей (именно столько их пришло, хотя планировалось меньше). Давид, полная противоположность мне, даже телефон отключил и уехал один на рыбалку, чтобы в день своего рождения в его уши не залетело ни чьё поздравление. Давид жутко суеверный. Всегда такой был, таким и остался. Помнится, мы только-только начали обживаться в своём четвёртом десятилетии, а он уже всем объявил, что «сорокет» праздновать ни за что не будет, потому как примета плохая. Пролетели десять лет со свистом, и он сдержал своё обещание. А кто бы сомневался? Слово Давида имело прочность алмаза, я уж это точно знал. Тогда, в школе, когда мы ещё едва успели узнать друг друга, разговорившись, я спросил его:
– А кем ты мечтаешь быть, когда вырастешь?
