В сущности, это был не столько даже вопрос, сколько восклицание: все отдавали себе отчет, что заменить его нелегко. Особенно если говорить не только о Главном конструкторе КБ, но и, прежде всего, о лидере направления.
Но, каюсь, меня в те мрачные дни больше всего одолевал не этот вопрос (не мне предстояло подбирать кадры и намечать пути дальнейшего развития космонавтики в нашей стране). Мне думалось прежде всего о человеческой судьбе Сергея Павловича, обо всем его удивительном жизненном пути. Событий этого пути, наверное, хватило бы на добрый десяток полноценных, насыщенных биографий. И если о доставшихся на его долю испытаниях – вплоть до лесоповала на Колыме – можно было сказать, что подобное испытали многие сотни тысяч людей, то такие взлеты, как у него, – удел считаных по пальцам одной руки избранников судьбы…
Хотя при чем здесь судьба?
Свою судьбу этот человек сделал себе сам.
В последний месяц его жизни я видел его три раза. Один раз – по делу, а дважды – в связи с событиями: печальным и радостным.
Печальное – это были похороны его друга и соратника, заместителя Главного конструктора Леонида Александровича Воскресенского. Одного из тех двух человек, которые находились у перископов в пультовой бункера на космодроме в день пуска «Востока».
Королев был глубоко потрясен потерей. Стоял сумрачный, казалось, даже как-то потемневший, непривычно молчаливый и тихий, в окружении своих помощников и заместителей. Кому могло прийти в голову, что меньше чем через месяц в гробу будет лежать он сам…
А второе событие последних недель его жизни, при котором мне довелось присутствовать, было радостное: 23 декабря 1965 года отмечалось шестидесятилетие Павла Владимировича Цыбина – известного конструктора, приложившего руку к созданию едва ли не всех известных современной технике видов летательных аппаратов, начиная с планеров. Кстати, мое собственное знакомство с Павлом Владимировичем, поначалу заочное, состоялось как раз на основе дел планерных: именно им был построен одноместный учебный планер ПЦ-3, на котором я в далеком 1934 году впервые поднялся самостоятельно в воздух.
На юбилее Цыбина председательствовал Королев. И все было как всегда: речи, шутки, вольные комментарии ораторов по поводу характера Главного и немыслимых страданий, которые сей характер приносит дорогому юбиляру. Как всегда… То есть это так нам тогда казалось, что как всегда. На самом деле все было далеко не как всегда: СП вел вечер в последний раз.
А потом, после обязательной «художественной» части, когда все было исправно съедено и выпито, он вышел со всей компанией на улицу, рассаживал веселых (существенно более веселых, чем они были, когда приступали к «художественной» части) гостей по автобусам, бросался снежками и получал снежки в ответ…
Так и запомнилась та ночь: густо валящий снег, яркий свет автомобильных фар, запах мороза, смех, галдеж, и среди всего этого – СП, радующийся, веселящийся, очень свой среди своих…
Ему оставалось жить меньше трех недель.
И вот таинственный Главный конструктор обрел лицо. Но лицо – в траурной рамке. Во всех газетах появились его портреты. Точнее, один и тот же портрет – изрядно подретушированный, на котором Королев выглядел гораздо более красивым, чернобровым и гладким, чем был в действительности. Впрочем, когда подобная метаморфоза распространяется лишь на внешний облик человека, это еще не такая большая беда. Да и вообще восприятие портрета («похож – не похож») – дело сугубо индивидуальное. Тем более восприятие портрета человека, которого с нами уже нет. Анна Ахматова сказала об этом:
Тот же парадный – при звездах и лауреатской медали – портрет, многократно увеличенный, закрывал чуть ли не весь фасад Дома союзов, к которому длинной, длинной очередью тянулись люди, почувствовавшие потребность проститься с Главным конструктором.
Среди того, что я понял в те грустные дни, было одно обстоятельство, принесшее если не утешение, то глубокое удовлетворение всем, кто хоть в малой степени приложил руку к делу космических исследований. По тому, как реагировали люди на смерть Королева, можно было судить об истинном уважении, которым пользуются в народе и дело освоения космоса, и люди, делающие это дело. То есть, конечно, в 1966 году отношение ко всему космическому было уже далеко не такое безоговорочно восторженное, как в 1961-м. Иначе и быть не могло. Любое самое высокое свершение воспринимается как чудо лишь до тех пор, пока не уступит место следующему чуду. Я уже говорил, что наивно было бы ожидать такой же всенародной реакции на полет сотого космонавта, какая стихийно возникла после полета первого.
