Хотя, вообще-то, о месте фантазии в любом творческом деле в последнее время говорили. Говорили, может быть, не много, но достаточно весомо. Классической в этом смысле стала фраза немецкого математика Гильберта, узнавшего, что один из его учеников собирается бросить математику, чтобы заняться поэзией, и сказавшего по сему поводу:
– Ну что ж. Наверное, для математики у него не хватает фантазии…
После этого уже не приходится особенно удивляться словам одного из пионеров космонавтики Михаила Клавдиевича Тихонравова, сказанным о Королеве в апреле шестьдесят шестого года – в первый День космонавтики, проводившийся без Королева:
– Он был очень возбудимый, увлекающийся человек. Человек богатой, порой необузданной фантазии…
И хотя Королев в обычном, «служебном», общении эту свою склонность к увлечениям и приверженность к фантазии, естественно, несколько припрятывал, поверить в сказанное Тихонравовым, в общем, нетрудно. Но вот Феоктистов – по внешним проявлениям своего темперамента едва ли не полный антипод Королева. И вдруг от Феоктистова мы слышим, что, в его представлении, в человеке «главный талант – увлеченность»! А говоря о попытках найти в беспредельном космосе «следы деятельности каких-то других разумных обществ, засечь сигналы внеземной цивилизации», он признается, что хотя «всерьез такую проблему мы пока не воспринимаем», но ему в это «хочется верить, скажем так, потому что очень уж грустно, если мы одиноки в мире…».
Согласитесь, такой повод для грусти не очень-то вяжется с устоявшейся в литературе фигурой рационального, суховато мыслящего, чем-то похожего на создаваемые им машины ученого – конструктора.
Чего уж после этого ожидать от людей литературы и искусства. И действительно, Назым Хикмет на вопрос журналиста Н. Мара, что он хотел бы увидеть на Луне, если бы полетел на нее, ответил – ответил в январе 1962 года, когда полет на Луну еще воспринимался большинством людей на Земле как чистая фантазия (опять она!):
– Новые краски, формы, которых не знает Земля. Слушая Гагарина и Титова, я понял, что, например, черный цвет там абсолютно черный… Замечу, кстати, что покорение космоса оказывает большое влияние на искусство… Космос будет влиять и на литературу – он требует от писателя большого кругозора и глубины…
Влияние на искусство… Влияние на литературу… Право же, довольно весомое дополнение к тому, что мы говорили по вопросу о том, «а кому он нужен, этот космос?».
И по-человечески очень понятно, почему, особенно в первые годы полетов пилотируемых космических кораблей, многих из нас так потянуло на романтические преувеличения или, по крайней мере, на романтически преувеличенные формулировки. Взять, к примеру, хотя бы выражение: «рейс к звездам», тысячу раз приложенное к орбитальным полетам. Ведь если нарисовать, соблюдая масштабы, земной шар и огибающую его траекторию такого полета, то линия пути космического корабля практически сольется с линией земной поверхности, – ну что, в самом деле, составляет высота полета в 400–500 километров по сравнению с двенадцатью с половиной тысячами километров – диаметром нашей планеты!.. Так что, строго говоря, это «звездное» плавание – плавание довольно каботажное. По сути дела…
По нашему душевному восприятию – нет! Только звездное – и ни капли меньше!
Откуда возникло такое восприятие? Интуитивно это понятно, наверное, каждому, но особенно четко я понял, в чем тут дело, прочитав очень понравившуюся мне книгу моряка и писателя Виктора Конецкого «Среди мифов и рифов». Участвуя в экспедиции в Атлантику в качестве второго помощника капитана – «секонда» – судна «Невель», он неожиданно получил возможность как бы прикоснуться к космосу. Задачей экспедиции было радиослежение с «той» стороны земного шара за советской космической станцией, которая отправлялась на Луну. Поначалу Конецкий – профессиональный моряк, привыкший к тому, что флот (недаром именуемый торговым или коммерческим) выполняет задачи гораздо более конкретно хозяйственные, – относился к стоявшим перед экспедицией проблемам с известной долей скепсиса. Обнаружив под заголовком морской карты примечание: «На территории Португальской Гвинеи и Сьерра-Леоне речки, показанные точечным пунктиром, даны гипотетически…» – Виктор Викторович ворчливо замечает: «Мы Земли не знаем, а лезем на Луну…» И все же с секундомером в руках проверяет («Ради праздного любопытства») совпадение фактического момента появления сигнала лунной станции с расчетным. А главное – задает «в темноту» вопрос: «Там летит какой-нибудь парень?» Вот в этом-то, я убежден, все дело! Наличие на борту космического корабля «какого-нибудь парня» (или «каких-нибудь парней») существенно меняет ситуацию. Для скепсиса места больше на остается. Это, может быть, трудно объяснить словами, но по психологии человеческой – это так. Поставить мысленно себя – лично себя – на место любого, пусть самого хитрого, автомата мы не можем. А на место другого человека – можем. И, думая о космических полетах, каждый из нас пусть подсознательно, но неизбежно делает это. Отсюда и то самое восприятие…
