Фридман блуждал в этих подробностях, совершенно терял нить разговора и дремал уже не над чашкой, а прикорнув на диванчике, и только поддакивал в нужных местах. Но баба Настя не давала ему заснуть в полную силу, главный сюжет опять всплывал из недр сознания, крысы вырывались наружу и бросались к зерну на терраске. Словесная вязь начинала плестись сначала уже с другими подробностями, где вместо покойной мамаши выступала зловредная соседка Клавка, которая одолжила банку трехлитровку на день, да так и не вернула.
Однажды в рассказ про капусту, которую в этом году пожрали личинки бабочек, с которыми баба Настя безуспешно боролась, и про курей, которые повадились нестись в непотребных местах, а именно под баней, там в завалинке бревно прохудилось, они, дуры, туда и шастают, неведомо как вкрался приятель одного из племянников по имени Толик. Он, оказывается, по пьяни угодил на зону еще в нежном возрасте — из ПТУ, а может, из техникума, не знаю я точно, но когда вышел, за ум взялся, теперь "новый русский", храмину отстроил — видел в конце деревни? — всем на диво, а жить в ней не живет. Народ в деревне ушлый, дождется Толик, когда крышу его черепичную по плошке растащат. К концу рассказа взгляд бабы Насти из размягченного и безучастного превратился в цепкий, им она словно ощупывала Фридмана, а потом сказала:
— Толик давно сторожа ищет, в деревне‑то одна пьянь. Я ведь вижу, ты у меня от жизни прячешься, а деньги тают. Ты подумай, я тебе дело говорю.
Только на первый взгляд работу сторожа можно счесть оскорбительной для значительного человека. Второй взгляд по заслугам оценивает ее неоспоримые преимущества, и хоть зарплату Толик положил в рублях, сумма эта значительно превышала заработок обычного инженера. Правда, когда Толик заявил, что "давно ищет сторожа и честного человека", Фридман несколько напрягся, но потом отпустил мышцы. Если история повторится, то, как учат мудрецы, она будет выглядеть фарсом. А если он пережил трагедию, то как‑нибудь переможет и фарс.
Кирпичная храмина о трех этажах стояла на совершенно голом, ни травинки, глиняном участке, обнесенном кирпичным же забором. Снега несколько облагородили усадьбу, в ней появилась брейгелевская суровость и изысканность. Когда Фридман переехал туда, сугробы доставали до окон.
Над внутренним убранством трудился калужский архитектор. Просторный холл загромождала лестница в два пролета, люстра, живопись — все как положено. По периметру дома лепились друг к другу маленькие, пустые комнаты, на подоконниках валялись дохлые мухи, вода из колодца, удобства — во дворе. Блага цивилизации были представлены электричеством и телевизором "Сони". Телевизор стоял в гостиной. Эта комната с камином и печью–голландкой, была полностью обставлена. Фридману она не понравилась, потому что чем‑то неуловимым, наверное скороспелостью, напоминала роковой офис друга Александрова. Однако именно в этой комнате Клим Леонидович и обосновался.
Утром вставал, топил печь, потом шел на колодец, потом к бабе Насте за молоком. Обзавелся собакой. Маленькую, черную, как уголек, трусливую и вздорную сучку по имени Ночка подсунула благодетельница баба Настя: "Возьми, хоть голос живой будешь слышать". Ночка подавала голос на любой незнакомый звук, кроме того она отвечала каждому лаю, даже если он возникал на другом конце деревни. Обалдевая от бесконечной Ночкиной брехни, Фридман гнал собаку на улицу, и тогда она скулила. Необычайно грустным, почти похоронным был мотив ее завываний.
Другим живым существом в доме был телевизор. В заснеженном безлюдье его голубое око приобретало особое значение. Фридман часто ловил себя на мысли, что он его боится. Конечно, концентрированный телевизионный мир куда страшнее, чем реальный, слишком много тебе разом показывают. "Боится", пожалуй, не точное слово. Этот яркий цветной мир был неприличен, Фридман словно не смотрел, а подсматривал за обнаженными телами и душами, которые занимались непотребством.
