А может вырубить его на…. Но газет‑то нет. А тут каждый день тебе на блюдечке подносят очередное смачно пахнущее блюдо. Импичмент президентам — и ихнему и нашему. Ладно. Понять бы, за каким лядом Ельцин помчался в Иорданию на похороны короля Иордании Хусейна. Ну жить мы без Хусейна не можем! "Политический бомонд"… опять неприличное словосочетание. Скандал с главным прокурором. И эта фотография… а потом смятое, испуганное лицо Швыдкого, по чьей милости скуратовский срам выпустили в эфир. И главное, теперь спорят — было или не было, подлинная фотография или фикция. Это уже не важно, господа! Если вы подобное показываете через голубое окно, то все правда, и про вас — правда, и про него — тем более. А церковь, оказывается, ждет своих реформ, потому что христианство — единственное мировоззрение, которое признает, что на земле победит царство Антихриста. Признавай — не признавай, а что тут делать, если Он уже победил! Да и год на дворе странный. 1999–й… это же не год, а цена залежалого товара. Рублик скостили, чтоб покупатель не пожилился. А может, пора уже рвать тенета и вступать в борьбу? Не–ет. Товарищ Аристотель, друг закадычный, что говорит? А он говорит, что готов заниматься государственными делами и блюсти существующие законы, а по возможности даже законодательствовать на благо человечества, если только положение дел не окажется вконец безнадежным из‑за повальной испорченности народа. Отрешенность — вот смысл его жизни.
А может, это просто старость? Удивительно, как меняется человек в течение жизни. Мало того, что ухудшается зрение, исчезают зубы и распухают суставы. Это понятно. Но и характер меняется, более того, меняется сама сущность. В молодости он ощущал себя суперменом, ему все было под силу, а сейчас это кажется смешным. Это что же получается? В его шкуре проживали разные люди? Именно так. Кто‑то из умных говорил: никогда не стыдитесь переживаний своей юности. А он стыдился, совестно было, каким был дураком.
В одиночестве появляется возможность видеть. Например, живешь активно, бежишь по тайге, перепрыгнул через бревно и дальше… Ты этого бревна просто не увидел, оно забылось, потерялось, словно его и не было. А тут есть возможность остановиться, посмотреть. И оказывается, что это пихта старая, очень старая, но не сама завалилась, а срубили ее люди. А вот и кострище рядом. Кто эти люди, что они делали в этой глухомани? Тайга — это хорошо. Это свобода и надежда. Так и стоит перед глазами распадок, где потом нефть нашли.
Он теперь сам себе библиотека, картотека событий, расфасованных в памяти. Вынимай по вкусу сюжет и переживай заново. От иных прожитых сюжетов — слезами обольюсь, и это хорошо. Но можно ли так жить, вынимая из себя по кускам прожитое и поднося к свету, чтоб рассмотреть подробности? Да и жизнь ли это? Отрешенность — вот состояние человека, который живет сейчас в нем. И это хорошо.
Чтобы занять делом не только голову, но и руки, Фридман придумал себе занятие, стал плести корзины. Ивняк сыскался в сарае. Для каких нужд он был припасен, неизвестно, не сожгли этот хворост — на том спасибо. Но скоро выяснилось, что ивняк был пересушен. Первая корзина получилась как блин, комом. Но вторая — не стыдно летом за грибами пойти. Для второй корзины он не поленился сходить на реку, нарубить лозы, вымочить ее в кипятке. Так и жил… читал про Зенона и Феофраста из Эреста, плел корзины и переругивался с телеведущими:
— Не говорят — "у меня нет время". Есть время, но нет времени. Слышишь, идиот? Пламени, знамени, вымени, времени…
Его, фридмановское время, замерло. Оно не двигалось, не рождало новых ситуаций, оно тихо бродило, как прокисшее молоко в забытом пакете.
А потом судьба послала друга. Ну ладно, не друга, только приятеля — говоруна, "дачника" и пчеловода Родиона Романовича, и жизнь сразу обросла подробностями, случайными встречами, появился вкус к нехитрой и пряной деревенской интриге и долгим разговорам, которые, казалось, только здесь, под бесконечным небом и начищенными до блеска звездами и можно было вести. Познакомились за рубкой ивняка и сразу перешли на "ты".
Мирская профессия Родиона Романовича осталась для Фридмана за скобками. Где‑то он и на лесоповале побывал, и учительствовал, и науку популяризировал, а потом все променял на пчел. Крестьянский ладный тулуп, под ним суконная толстовка, явно ручного производства (не исключено, что сам и сшил), руки длинные, жилистые, глаза голубые, невыцветшие, как у Врубелевского пана. Брови, словно козырек над крыльцом, приглушали эту голубизну, придавая лицу насупленное, значительное выражение.
За окном пурга, ветер сыпет снег горстями в окно, какой‑то вой далекий, может волки, а в комнате у буржуазного камина — такая благость.
— Мне отец в юности говорил: "Родька, не пей. Все пройдет: волосы пройдут, глаза пройдут". Я не верил, — он проводил по голове с аккуратно подстриженным ежиком, никакого намека на лысину, — а здоровье загробил. Теперь прополисом лечусь. Хорошо сидим. Зимой в деревне работы мало, а уж весной или летом… пожрать некогда.
