У Натальи Мироновны в ее восемьдесят шесть лет была великолепная память, она помнила имена своих школьных подруг и учителей, помнила, как звали начальников смен, сослуживцев, дату их дней рождения и имена детей, и страшная обида была, если кто‑то, по легкомыслию говорил — ну, здесь вы напутали, не так все было. А я вам говорю, что именно так! Она помнила все, и сейчас с закрытыми глазами могла представить цех, в котором работала шестьдесят пять лет назад. Что там было? Здесь дробильное отделение, в нем шаровые мельницы. Агрегаты, да, большие, внутри — барабан, а в барабане — шары, барабан крутится, и шары дробят бокситы. В отделении страшный грохот, хорошо, что она там не работала. При этом пыли не было, на заводе чистота была идеальной. Это сейчас на всех заводах грязь, посмотришь по телевизору — даже если производство работает, все так пропылено, неустроено, прямо плакать хочется. А на первых советских стройках везде была идеальная чистота.
Она любила рассказывать, был бы слушатель, как из дробильного отделения измельченный боксит по шнеку подавался в чаны: "Огромные, великолепные, семь метров высотой, сбоку лестница. Туда же шлангу подавался содовой раствор." Она помнила и про аппараты Дорра, и про нучфильтры — огромные вращающиеся барабаны с сетками и вакуумом внутри. Жидкость барабанами всасывается, а осадок остается на сетке.
Однажды случилась неприятная история, которую тем не менее Наталья Мироновна любила вспоминать, потому что вышла из трудной ситуации, как и всегда! победительницей. А случилось ЧП — в ночную смену переполнился бак с содовым раствором. Соду в бак сыпали вручную, вода подавалась насосом. Задача рабочего была смотреть по шкале уровень воды. А он уснул, разиня. Насос себе работал, и вода полилась через край. Особых потерь не было, но изоляция бака была повреждена.
Скандал разразился страшный. На дворе 37 год, цифра для русского уха сакральная, понятная, роковая. Юную Наташу вызвали на партком и задали вопросы, на которые она внятно и толково ответила: он уснул, он перелил, а она, будь на его месте, никогда не уснула бы и не перелила. Речь звучала убедительно, но всем было понятно — Никитина мастер, ей и отвечать. И заметьте, ни один из партийцев не произнес вслух слово "вредительство". Была в Наташе такая чистота, такая уверенность в себе, и так было ясно, что ничего дурного она сделать не может, а если ты обвиняешь ее в чем‑то дурном, то ты сам негодяй, что ее единогласно решили — пощадить. Ограничились "строгим выговором с занесением".
Юная Наташа возмутилась. Она подошла к столу, посмотрела в глаза главному и, чеканя слог, сказала:
— А мне этого не надо. Выговора вашего — не надо! — и ушла, хоть ее еще никто не отпустил.
Любой, прослушав эту историю, скажет — повезло, хорошие люди попались. Любой, но не Наталья Мироновна. Она говорила: понятное дело, за что им было меня сажать, если я совершенно не виновата, потому что смена не моя, я все делала правильно, о чем и сказала им прямо в лицо. Гипнотизировала она людей ощущением своей правоты, не иначе.
Однако через пятнадцать минут секретарь парторганизации вдруг опомнился, вспомнил звенящий Наташин голосок, занервничал и подозвал молодого коммуниста. Не прерывая собрания, он зашептал ему в ухо:
— Слушай, ты последи за Никитиной. Дивчина горячая, справедливости ищет, а мы тут ее обидели зазря… Как бы она того… не сотворила с собой чего…
Наташу искали долго и наконец обнаружили на крыше общежития. Она загорала, лежа на линялом одеяльце. В руках Тургенев — "Дым", рядом соломенная шляпа, полная черешен. Молодой коммунист очень обиделся за подобное легкомыслие. Спустя полгода он стал ее мужем.
А какие праздники были в то благостное время! Например, МЮД — международный праздник молодежи. Вначале митинг о достижениях, потом колонной, — сатиновые шаровары до колен с напуском, белые блузки — идут на стадион песни петь и играть в полезные спортивные игры. Девушкам тогда дарили букеты цветов, было очень весело. Наташа кроме цветов получала каждый раз еще и грамоту, потому что висела на Доске почета, была хорошим пропагандистом и ударницей.
Все помнила, все знала, только кому это сейчас расскажешь. Варя, когда маленькая была, слушала, даже вопросы задавала. Теперь не задает.
Наталья Мироновна очень болезненно относилась к изменениям в характере внучки. В отличие от отца, она замечала все, видела, как по капельке, по пылинке создается новый образ. Вначале поменялись разговоры, потом одежда и наконец взгляд. Глаза оставались такими же ясными, словно росой умытыми, а взгляд стал невидящим. Смотрит на своих близких и не замечает их, будто они тени, снуют в доме, суетятся, а толку от их возни никакого.
