— Есть три возможности, Гартман, — сказал он. — Первая: я уничтожаю этот прибор! Но я не могу этого сделать, так как он может нам понадобиться. Вторая возможность: я ничего не предпринимаю, а вы смотрите, как господа из Черной крепости уничтожают сначала ваши ракеты, затем пусковые установки, и после этого всю вашу крепость. Но я не хочу допустить этого, потому что тогда бессмысленно погибнут люди. К тому же эта станция чрезвычайно важна и нельзя позволить ее разрушать.
— А третья возможность? — спросил Гартман, когда Кайл замолчал, с ожиданием глядя на него.
Во взгляде Кайла отразилось нечто необычное. На мгновение левая половина его лица превратилась в сплетение наливающихся белых жил, двигавшихся одна за другой под кожей как уродливые черви. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, и Гартману показалось, что вместо глаз он видит сверкающий фасеточный объектив величиной с кулак. Жуткое видение тут же исчезло.
— Третья возможность, — пошевелившись, сказал Кайл, — состоит в том, что вы уничтожите компьютерную программу.
— Почему… это должен сделать я? — Гартман говорил с трудом. Как будто во рту стало сухо и больно.
Гартман посмотрел на Нэт умоляюще, но жительница пустыни лишь вопросительно посмотрела на него. Нэт стояла позади Кайла и не заметила происходивших на его лице ужасных превращений. Гартман поднял руку и с обвинением указал на Кайла. Его пальцы дрожали, удары сердца были медленными и резкими, так что каждый удар отдавался во всех конечностях. От страха он потерял контроль над собой.
— Вы пришли сюда и требуете, чтобы я вам помог? — прохрипел он. — Ради… всего, что вы сделали?
Кайл взглянул на мониторы на стене, как бы убеждаясь, осталось ли время на такой пустяк, как разговор с Гартманом.
— Что я сделал?
Гартман хотел закричать, броситься на Кайла с кулаками. Но он не сделал этого, а стоял дрожа и смотрел на мега-человека, который стал уже не мега-человеком, не человеком и не джередом, а каким-то новым видом, представляющим собой нечто совершенно непонятное и ужасное.
— Я не знаю, кто вы, Кайл, — прошептал Гартман. — Знаю, кем вы были, а не знаю, кто вы теперь. Впрочем, вряд ли имеет смысл это вам объяснять.
К его удивлению Кайл улыбнулся, и Гартману хотелось в этот момент принять его улыбку за искреннюю.
— Я понимаю, о чем вы думаете, Гартман, — сказал Кайл.
Его голос звучал спокойно, даже мягко. Кивком головы и жестом он дал понять Гартману, как будто испуганному ребенку, что все не так плохо.
— Вы ошибаетесь, Гартман. Вы думаете, что мы что-то делаем с вашими людьми. Но это не так.
— Вам доставляет удовольствие издеваться надо мной? — пробормотал Гартман. Прежде чем Кайл ответил, он неожиданно закричал: — Десять тысяч человек, Кайл! Десять тысяч мужчин, которые лежат там, внизу. Вы превратили их… в монстров.
— Мы спасли их, — спокойно ответил Кайл. Но Гартман уже не слышал, продолжая пронзительным, срывающимся голосом:
— Они еще были детьми, Кайл! Они верили нам, понимаете? Они не были уверены, что кто-нибудь из них когда-то проснется, но мы сказали, что будем присматривать за ними, и они нам поверили. А вы, вы… превратили их в монстров.
Кайл молча посмотрел на него несколько секунд, и в его взгляде появилось выражение искренней глубокой печали.
— Не мы сделали это, Гартман, — тихо произнес он. — Вы сами это совершили. Машины, отправившие их в глубокий сон, усыпили лишь их тела.
— Неправда! — воскликнул Гартман.
— Это правда, — сказал Кайл спокойным сожалеющим тоном. — Я знаю это, потому что они часть меня самого, так же, как и я сам — часть их. Вы усыпили их тела, а их мысли бодрствовали. — Он слегка наклонился вперед. Голос стал настойчивым: — Пятьдесят семь лет, Гартман. Пятьдесят семь лет взаперти, здесь, в помещении.
Он коснулся указательным и средним пальцем правой руки виска.
— Глухие, слепые и немые, отрезанные от всех впечатлений, от всякого чувства, ощущения, обоняния, вкуса, осязания. Они ни разу не испытали боль. Многие сошли с ума. Вы уже забыли, как многие проснулись невредимыми внешне, но перегорев внутри? Ваши машины не справились. Вы послали десять тысяч этих юношей прямо в ад.
— Ложь! — закричал Гартман. Он вскочил, сжал кулаки с намерением наброситься на Кайла, но остановился. — Это… неправда! — произнес он. — Я тоже спал. Я спал девять или десять лет. Я должен был это знать.
— И вы это знаете, Гартман, — сказал Кайл. — Подумайте. Ваше сознание вытеснило все из памяти, чтобы не сломать ее, но она присутствует. Девять лет тьмы, Гартман. Девять лет одиночества и пустоты. Крики, без возможности закричать. Вспомните, — вы действительно этого не помните? Или вы не верите мне?
Гартман задрожал сильнее. Что-то дрогнуло в нем. Это было чувство в его мыслях, воспоминание о другом воспоминании, более глубоком, уже похороненном в глубине души. Боль ужасная, которую невозможно описать словами, ужас, переходящий всякие пределы возможного. Одиночество. Пустота. Тьма и чернота, такая бесконечно глубокая тьма и такая бесконечно большая, пустая чернота…
