— Мне какое дело. Вас таких много.
— Завела нового?
— Завела.
— Не Бутенко ли?
— Леша во сто раз лучше тебя.
Он изобразил в голосе удивление, хлопнул себя по лбу:
— Надо же! Темно, а она точно как снайпер! Подумать…
— Кто? — подозрительно спросила Лизка.
— Муха, Лизок.
— Чего?
— Какая муха тебя укусила?
— Дурак.
Он рассмеялся — на Лизку нельзя сердиться, просто невозможно, когда она, как еж, натопыривает иголки.
— Кончим?
— А чего же ты…
— Ничего же я. — Он обнял ее, она пробовала вырваться, правда, не очень настойчиво. — Перестанем ругаться, Лизок. Сегодня опоздал, а будешь возвращаться из Минска, встречу на станции, карету к перрону подам. Ты только не подкачай там на экзаменах.
Вся напускная сердитость с нее слетела:
— Не смей, слышишь! И не вздумай… Ты с ума сошел…
— Будет законный порядок, Лизочка. Черепок чего-нибудь сообразит. — Он постучал себя по лбу. — Ты поступи, а мне служить…
Она прикрыла ему рот ладошкой:
— Т-с-с… Отец!..
Старшина протопал мимо, в нескольких шагах, обернул голову к полосе света в сад, где роились ночные мотыльки и бабочки.
Лизка неумело прильнула губами к его губам. И выскользнула из рук.
Сурову показалось, что уже поздно, что проспал чрезмерно долго и мать, наверное, уехала без него. Он мигом сбросил с себя одеяло, вскочил с постели.
— Ты чего, Юрочка? Спал бы. Ляг еще на полчасика.
— На полчасика? — переспросил он, зевая. — Не стоит.
— Как знаешь.
Мать принялась накрывать к завтраку. Термос чаю приготовила с вечера, масло и хлеб стояли на столе под салфеткой. Чемодан наготове под вешалкой у двери.
Застилая кровать, Суров вздрагивал от знобящего холодка. Запахло осенью. Отъезд матери навеял щемящее чувство разлуки и одиночества. Он подумал, что минут через двадцать возвратится с границы газик, на нем он проводит мать и вернется в пустую квартиру, которая запахла жильем за эти несколько дней.
Вытираясь, украдкой посмотрел на нее. Мать будто ждала его взгляда.
— Ты что такой скучный встал? Не выспался?
— Нормально спал. Тебе показалось. — Выглянул в окно. — Не задождило бы. Похоже.
За спортгородком начинался сосняк. Через него пробили тропу к большаку, ведущему в обход лесничества к железнодорожной станции.
Суров сначала не поверил, увидев бегущего по тропе старшину. Кондрат Степанович бежал тяжелой рысцой, переваливаясь с боку на бок и придерживая рукой левый карман гимнастерки, словно там лежало нечто живое. Уже видать было красное от бега лицо, опустившиеся книзу усы и темные пятна пота на хлопчатобумажной гимнастерке. Обогнув спортгородок, Холод перешел на скорый шаг, часто ловя воздух открытым ртом.
Анастасия Сергеевна с чашкой чая в руке остановилась на полпути к столу и тоже смотрела в окно.
— Что же ты, Юрочка! Поторопись.
— Успокойся, мам.
— Какой ты, право.
Суров давно взял себе за правило сдерживать эмоции. Что бы и где ни случилось, держать себя в руках, не показывать, что взволнован. И сейчас, когда Холод, подходя к крыльцу, поправил фуражку, он открыл дверь.
Старшина покосился в сторону Анастасии Сергеевны — она все еще держала в руках чашку чая.
— Чэпэ, товарищ капитан!
Суров натянул гимнастерку.
— Мамочка, завтракай без меня и собирайся.
Пересекая двор, Суров увидел стоящую на выезде, у ворот, грузовую автомашину, толпившихся вокруг нее солдат. Над ними почти на целую голову возвышался Колосков. Ему, жестикулируя в такт словам, что-то доказывал Лиходеев.
— …Лизка? При чем тут она? — кипятился Лиходеев.
— Кончайте, — сказал Колосков. — Капитан разберется.
— Чего разбираться! Я говорю — Лизка. Знаю, что говорю, — торопливо зачастил тонким голоском Мурашко.
— Видали свистуна! — Руки Лиходеева взлетели кверху, будто он дирижировал хором.
Все это Суров схватил мимоходом, не успев подумать, есть ли связь между солдатским разговором о Лизке и происшествием, о котором, по всему видать, на заставе уже знали.
— Чем порадуете? — спросил, войдя в канцелярию и выждав, пока Холод прикроет за собой дверь.
На усатом, полнощеком лице старшины была боль. Стоял, вытянув руки вдоль тела, забыв оправить на выступающем животе вздувшуюся пузырем гимнастерку, и с какою-то непонятной виной глядел в лицо Сурову.
— Шерстнев звонил с переезда, говорит, машину разбил и человека суродовал.
— Шерстнев? С переезда?
— Так точно.
— Как он там оказался?
— Не знаю, товарищ капитан. Выяснять нужно. С переездом плохая связь.
— Дозванивайтесь.
— Мы скорее доедем.
Раздумывать Суров не стал, надел поглубже фуражку, пристегнул к поясу пистолет, на ходу снял с вешалки плащ.
— Остаетесь за меня, старшина. В отряд доложу сам, когда разберусь. Понятно?
— Товарищ капитан…
В голосе старшины послышались незнакомые нотки. Такого еще не бывало, чтобы Холод, получив приказание, осмелился, пусть и в такой, как сейчас, вежливой форме, уклониться от выполнения.
— Что с вами, старшина! Я ведь ясно сказал: остаетесь.
В кузов машины сели Колосков, Лиходеев, Мурашко и Суров. Анастасию Сергеевну усадили в кабину.
Машина вынеслась за ворота, на грейдер. Суров оглянулся. На крыльце, глядя вслед пылившему грузовику, стоял Холод, приставив ладонь козырьком ко лбу.
