Одиннадцать километров до переезда показались как никогда длинными. Суров успел передумать о многом, но пуще всего недоумевал, почему газик оказался на переезде, в тылу участка, куда шофер не имел права выехать самовольно. Для газика, отправленного на дальний фланг за Шерстневым, была одна дорога — по дозорке. Еще большее недоумение вызывали слова старшины, что Шерстнев «суродовал» человека. Не Колесников, шофер, а Шерстнев. Стало быть, Шерстнев сидел за рулем.
Суров понимал, что попытки разобраться в происшедшем, сидя здесь, в кузове автомашины, за несколько километров от переезда, бессмысленны, что подробности выяснятся только на месте, но мысли вертелись вокруг одного и того же: почему шофер поехал тыловой дорогой и в сторону от маршрута?
И еще подумалось, что не видать в ближайший год академии — такое происшествие в канун инспекторского смотра! Голов ни за что не простит.
Анастасия Сергеевна не разрешила себя везти до станции, сошла.
Суров спрыгнул на землю, хотел что-то сказать матери, но она остановила его жестом руки:
— Не надо, сын. Станция близко, дойду. Занимайся своим.
— До свидания.
Поспешное расставание огорчило не меньше, чем происшествие.
Неладно начался день.
За поворотом показался полосатый шлагбаум на переезде, будка стрелочника под красной черепицей, вздыбившийся газик. Было похоже, будто хотел с разгону взобраться на маковку железобетонного столба у шлагбаума, да не хватило силенок. Так и застыл, уткнувшись радиатором в его основание.
Шерстнев, зажав между колен автомат, курил, сидя рядом с Вишневым на лавочке. Автомат смотрел дулом вниз; в стороне, умаявшись, спал на траве шофер, солдат по первому году службы Колесников, тихий, исполнительный парень.
Суров прошел к машине. У нее оказались поврежденным радиатор, разбиты фары и ветровое стекло. Осколки стекла блестели на влажной земле, а немного поодаль темнело успевшее забуреть пятно крови. Наметанный глаз схватил отпечаток башмаков со сбитыми каблуками и длинный, метра в три, след, прочерченный носками, — видно, человека ударило в спину, уже безвольного швырнуло вперед, почти к железнодорожному пути, где темнело пятно.
Шерстнева обступили солдаты. Он стоял, понурясь, неохотно отвечал на вопросы и поглядывал на капитана, ожидая, когда тот заговорит с ним.
— Колесникова ко мне! — приказал Суров, глядя мимо Шерстнева, словно не замечая его.
Лиходеев растолкал шофера. Тот испуганно поднялся, заморгал белесыми ресницами, крутнул в сторону Сурова стриженой головой на тонкой цыплячьей шее и робко приблизился.
— По вашему приказанию рядовой Колесников прибыл. — Шофер не сводил с Сурова испуганных глаз и, как бы ища помощи у Шерстнева, мотнул головой в его сторону.
Шерстнев шагнул вперед:
— Виноват только я, товарищ капитан, — сказал он, приставив к ноге автомат.
— С вами разговор потом. Докладывайте, Колесников.
Сбивчиво, то и дело адресуясь к Шерстневу за подтверждением, Колесников доложил, что, возвращаясь на заставу по дозорной дороге, нечаянно съехал с мостков в вымоину, машина застряла и только Шерстнев сумел ее вырвать и вывести на дорогу.
— На какую дорогу? — уточнил Суров.
— На тыловую, — ответил за шофера Шерстнев.
Суров сдержал готовые сорваться с языка резкие слова.
— Что вы забыли в тылу? — спросил теперь уже у Шерстнева.
— На дозорке у седьмого мостик обрушился, вы же знаете, товарищ капитан.
— Товарищ капитан знает, что там позавчера объезд сделан. Слушайте, Шерстнев, не морочьте мне голову. Говорите правду.
Высокий, почти одного роста с Суровым, но уже в плечах и тоньше в поясе, Шерстнев уставился на носки своих пыльных сапог. Красивое продолговатое лицо со светлыми усиками стало бледным.
— Разрешите не отвечать. Потом объясню, вам лично.
Солдаты и Колосков переглянулись между собой. Лиходеев подмигнул Мурашко, и оба отошли в сторону.
Суров же внимательно посмотрел на Шерстнева. Просьба была необычной, и он не стал настаивать.
— Хорошо, — согласился он. — Кого вы тут сбили?
Тихий до этого, Шерстнев так и вскрикнул в протестующем жесте:
— Не сбивали мы никого. Сам он, несчастный алкаш, под машину попер. Вот человека спросите, на его глазах…
Вишнев только и ждал, когда его позовут. Подошел, поздоровался с Суровым:
— Здраим желаем, товарищ начальник. Взаправду на моих глазах вся происшествия, авария, значится, была. Могу доложить, как оно разыгралось. Первым долгом заверяю: ваши ребята тут не виноватые ни на маковое зерно. А вот ни столечко. — Вишнев выставил кончик обкуренного пальца. — Во всем Васька сам виноватый, потому как натурально был уже набрамшись до завязок. Сам виноватый, и вы никому не верьте, ежели другое скажут. Правильно Шерстнев говорит: алкаш он, Васька, мусорный человечишко.
— Поселковый, со станции?
— Да знаете вы его. Барановский Васька. Запрошлым годом, помните, в полосу врюхался, на самой проволоке повис. Длинный, как каланча. Сцепщиком работал, выгнали.
