Суров положил ей руку на плечи. Вера молча смотрела ему в глаза, не снимая с плеч его руки, повернула к нему голову, наклонив ее низко-низко, что-то шепнула, что он не расслышал.
— Что ты сказала?
— Я тебя люблю, Суров, — сказала она. — И ты большой, бо-ольшой чудак, мой капитан. Нашел к кому ревновать, к Валерке! Он же мизинчика твоего не стоит, Суров. Посмотри мне в глаза, чего ты их прячешь?
Он посмотрел на нее со смущением и удивленно, словно открыл в ней неведомые раньше черты.
— С чего ты взяла, что прячу? У меня совесть перед тобой чиста.
— Хочешь сказать, что у меня не чиста? Ошибаешься, Юра. Если так думаешь, то ты последний болван. — Она горячечно зашептала: — Дурачок, мне, кроме тебя, никто не нужен, никто на всем белом свете. Валерке скажу, чтоб ноги его больше не было в нашем доме. Он просто хороший парень… Почему ты такой, Юрочка?.. Смотри, как люди живут здесь!.. А мы разве с тобой жили?
Суров хотел оборвать весь этот разговор, но она тесно прижалась к нему плечом.
За время разлуки что-то в Вере переменилось, и он не мог уловить — что. То ли стала женственнее, то ли немного кокетничала, искусно скрывая наигранность. Ее ласка ему туманила голову, он, не привыкший к таким откровениям, со всех сил сдерживал чувства и даже тихонько от нее отстранился, но так, чтобы не обидеть.
От Веры не ускользнуло его состояние:
— Не можешь простить мое бегство, да, Юра? И считаешь, что я, выйдя замуж за пограничника, должна нести свой крест до конца, так, Юра?
— Чего ты хочешь, Вера? — Он сел, поджав под себя ноги.
— Жить, а не прозябать в глуши.
— У тебя нет другой темы?
— С любовником можно говорить о всяких милых глупостях, дурачиться и дурачить его. А с мужем, пойми меня, пожалуйста, надо начистоту, откровенно.
— Сию минуту?
— Юра, не своди все к шутке. Это очень серьезно… Серьезнее, чем ты думаешь.
— Тогда тем более здесь не самое удобное место. У меня впереди еще тридцать суток отпуска, не считая времени на дорогу. Наговоримся, выясним отношения. И если ты сочтешь, что наши дороги должны разминуться, — изволь.
— Что? — Вера повернулась к нему, в ее широко раскрытых черных глазах застыло удивление. — Ты меня не любишь, Юра? — спросила шепотом.
— Выдумка.
— Когда любят, я думаю, такими словами не бросаются.
— Тебе кажется, если любишь, надо об этом орать на всех перекрестках, прыгать без парашюта с пятого этажа и по первому зову любимой бросаться очертя голову? Верочка, мы с тобою десять лет вместе. Тебя природа не обделила наблюдательностью — успела меня изучить, знаешь характер, натуру. У него сошлись брови над переносицей.
Вера знала: не к добру, однако не торопилась оборвать неприятный ему разговор.
— Ты считаешься только со своими желаниями, — сказала упрямо.
— С необходимостью.
— Не поправляй меня, знаю, что говорю.
— Я — военный человек и живу не там, где хочет жена, а где прикажут. Если ты этого не можешь понять, то я никогда не сумею тебя убедить в своей правоте.
Замолчал, потому что Мишка подошел к ним, изменившийся в лице, серьезный, с тою же, как у отца, едва заметной складочкой между бровями. Сурову он напомнил полузабытого Мишку-солдатика, жившего делами заставы.
— Ругаются, ругаются… — сказал он, сморщив нос, будто готовый заплакать.
Суров привлек его к себе:
— Ты что, Мишук, не в духе?
— Ты сам не в духе, — парировал Мишка. Обернулся к матери и сказал с укоризной: — Дедушка что говорил? А ну скажи, мама.
Вера вспыхнула до самых ушей, они у нее стали малиновыми:
— Учи уроки.
— Выучил… Дедушка миллион раз говорил, что…
— Миша! Сколько тебя учить, чтобы ты не вмешивался в разговор старших!.. Молчи, паршивец. — Вера шлепнула его по руке.
У Мишки от обиды исказилось лицо.
— Все равно скажу: деда велел ехать всем на границу. Деда, знаешь, как ругает маму… каждый день.
Суров приподнял Мишку со своих колен, поставил на ноги.
— Фискалить стыдно! — сказал строго. — Чтоб я от тебя такого не слышал больше. Никогда.
Солнце стало здорово припекать. Мишка, успокоившись, вскоре уснул. Суров подумал, что сын уснул не ко времени — пора им собираться в обратный путь, а там — в школу. Сказал об этом Вере.
— Пускай поспит полчасика. Успеем.
Почти каждый день они втроем уезжали на пляж. Суров успел загореть дочерна, выглядел отдохнувшим и часто ловил на себе любопытные взгляды купальщиц, влюбленный взор Веры. Ни он, ни Вера к разговору об увольнении больше не возвращались, между ними установился дух понимания. Вера окружала его неназойливой заботой, он старался платить ей внимательной лаской и делал это с удовольствием. Жена радовалась его маленьким подаркам, вроде флакона духов или заварного пирожного со стаканом фруктовой воды. Ровно в полдень Суров провожал семью до остановки трамвая, вечером возвращался с пляжа, занимался с Мишкой или играл с Константином Петровичем в шахматы, неизменно ему проигрывая. Часто все вместе ходили в кино, возвращаясь домой, пили чай с вареньем.
Рано утром Суров уезжал к морю. Миша еще спал, и его не будили. Вера с ним приезжала потом, после завтрака.
