В доме установилась видимость покоя и счастья. Суров понимал, что она иллюзорна и непрочна, держится лишь потому, что и он и Вера обходят стороной острые углы, оставляя самое тяжелое на «потом». И оба понимали, что эта их недомолвленность когда-нибудь, в ближайшие несколько дней, заявит о себе во весь голос, и ни ему, ни ей не уйти от решения трудной для обоих задачи.
А пока шло как шло.
Безмятежно жилось одному Мишке. Окруженный вниманием, лаской, каждый день бывая у моря, он за последние две недели преобразился — редко хмурился, окреп. И все тянулся к отцу.
Однажды Суров надел военную форму, и Мишка попросил его пойти прогуляться.
— Похвастать перед мальчишками? — спросил Суров.
— Очень нужно, — пожал Мишка плечами. — У Витьки — папа капитан дальнего плавания, у Вовика — летчик, а Олюшкин папа — ударник коммунистического труда, его портрет висит на бульваре.
Суров не ожидал, что сын так ответит — как взрослый.
— Мало гулял сегодня?
— Нужно, — серьезно ответил Мишка.
— Деловой разговор?
— Угу.
Вышли на Старо-Портофранковскую. Горели уличные фонари. Мишка шагал, заложив руки за спину, копируя отца и стараясь идти с ним в ногу. Молчал. Суров ждал, не торопил, искоса поглядывал на сына, с тревогой чувствуя, что Мишка неспроста затеял прогулку. Улица была пустынна, редкие прохожие с любопытством поглядывали на молча шествующих офицера в пограничной форме и мальчика.
— Почему ты с нами не хочешь жить? — тихо, не поднимая глаз, спросил Мишка, остановясь у чугунной ограды какого-то дома.
Суров опешил. Мишка произнес очень страшные слова — в его устах они прозвучали именно страшно и обличительно. Сам вопрос был задан в таком тоне, что ни уйти от него, ни отделаться шуткой было нельзя. Но и ответить с тою же прямотой, с какой Мишка спросил, не мог, потому что нужно было взять вину на себя или свалить ее на Веру, Мишкину мать.
— Как тебе объяснить, Мишук? — начал он не совсем уверенно. — Ты уже школьник, а у нас, на границе, поблизости нет школы. Это — всем нам в тягость будет: каждый день отвозить тебя и привозить. И мама здесь устроилась на работу… Сложно, Мишук, ты большой мальчик и должен понимать. А приехать сюда насовсем не могу, служба. Сам понимаешь, парень.
— Другие могут. — Мишка повторил чужие слова.
— Они не пограничники, другие. Или ты хочешь, чтоб папа демобилизовался?
— Что ты!
Разговора не получилось. Повернули обратно и снова до самого дома шли молча. У ворот Мишка спросил:
— Скоро бросишь нас?
— Бросают ненужную вещь, тряпку, окурок, камень. А ты мой сын. Как же я могу тебя бросить?
— Ты не любишь нас.
— Глупости.
Суров взглянул в освещенные окна Вериной квартиры и подумал, что мальчишка, как губка, впитывает в себя разговоры взрослых, что сегодня скажет об этом Вере, скажет недвусмысленно и резко. Да и пора наконец выяснить отношения — до возвращения на границу остается меньше двух недель.
Вера задержалась, ее еще не было дома. Суров отвел Мишку в квартиру и сразу же вышел на улицу встречать жену. Обычно она возвращалась с работы, идя от трамвайной остановки через скверик, пересекала Академическую и выходила прямо к своему дому.
Жену встретил в сквере в компании сослуживцев по универмагу — он уже был с ними знаком. Был там и Валерий, что-то тараторил своим картавым говорком.
— А вот и твой благовегный, Вегочка, — крикнул, первым увидя Сурова.
«И этот хлюст здесь», — с неприязнью подумал Суров.
Все к нему обернулись.
Лицо Веры мгновенно преобразилось, посветлело, она бросилась к нему:
— Юрочка…
От Веры пахло вином, но вся она лучилась от счастья, и злые слова, какие он приготовился ей сказать относительно Мишки и вообще всего, что происходило, разом потеряли значение. Вера принялась объяснять, что отмечали сегодня день рождения одного из сослуживцев, ну, по такому случаю распили две бутылки вина.
Подошли к компании, Суров поздоровался.
Крашеная лет тридцати блондинка бесстыже уставилась на него.
— Я не знала, что у Веры такой интересный муж. Верочка вас прячет от всех.
Вера обожгла ее взглядом:
— Интересный, да не про твою честь, Инна.
Компания натянуто рассмеялась. Вера, подхватив Сурова под руку, распрощалась.
— Ты в форме, — лишь сейчас обратила внимание Вера. — Тебе к лицу, и ты в самом деле в ней выглядишь, я бы сказала, эффектно. У Инки неплохой вкус.
— Кто она?
— Понравилась? Могу познакомить. — Вера с на игранной беспечностью рассмеялась: — Инка любит военных, не зевай.
Ему были неприятны и ее слова, и встреча с подвыпившей компанией.
— Шлюхи мне были всегда противны, — отрезал сухо.
Вера его затормошила:
— Фу, какие гадкие слова! Не смей хмуриться! И вообще не люблю тебя солдафонствующего. Сейчас придем домой, и ты снимешь форму. Да, снимешь, я так хочу.
— С какой стати? Ты стыдишься ее?
— Отвыкла, — сказала Вера, помедлив. — Здесь спокойнее, Юрочка, а я так жажду покоя, представить себе не можешь. И чтобы ты был рядом… штатский.
— Старые песни на новый лад?
— Все те же, мой друг. Вспомню о заставе… Нет, лучше не вспоминать.
