Я безмолвствовал. Сидел и смотрел на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и пытался понять, о чем он сейчас мне говорит, пытался взвесить услышанное, а внутренний голос твердил, что это невозможно, Джулиен не может быть настолько стар, да он и не выглядел старым, а потому никак не мог быть отцом Гравье, старшего брата тетушки Куин, или отцом самой тетушки – впрочем, раздумывал я, быть может, он тогда был очень молод.
Но еще громче звучал второй голос, заглушая рассуждения первого о годах и возрасте. Этот второй голос говорил: "Тарквиний, вы оба с Моной видите призраков, и сейчас ты слышишь объяснение того, откуда взялась эта тенденция. Эта кровь дяди Джулиена дала тебе эти гены, Тарквиний. Его кровь дала тебе рецепторы, которые есть и у Моны".
Что касается письменного стола в гостиной Блэквуд-Мэнор, вокруг которого то и дело бродит призрак Уильяма, то, вернувшись домой, я собирался разобрать этот стол по дощечкам.
А пока я сидел в саду в состоянии шока. Решил выпить вторую порцию шоколада и, схватив кувшин, наполнил чашку.
Джулиен потихоньку потягивал шоколад из своей.
"Я вовсе не стремился ранить тебя, Тарквиний, – ласково сказал дядя Джулиен. – Как раз наоборот. Твоя юность и искренность очень мне импонирует. Я вижу этот прелестный букет, который ты принес Моне, и меня трогает, что ты с таким отчаянием хочешь любить ее".
"Я действительно ее люблю", – сказал я.
"Но в нашей семье, Тарквиний, очень близкие родственные связи, опасно близкие. Тебе нельзя быть с Моной. Даже если бы вы оба были совершеннолетние, моя кровь в ваших жилах исключает ваш союз. Я давно убедился, что мои гены в потомках имеют тенденцию доминировать, и часто это является причиной горя. Когда я был... когда я был бесшабашен, свободен и строптив, когда я ненавидел бег времени и отчаянно стремился жить, меня не волновали подобные вещи, но сейчас они меня очень волнуют. Можно сказать, я существую в этом искупительном состоянии тревоги. Вот почему я должен предупредить тебя, что ты не можешь быть с Моной. Предоставь Мону ее призракам, а сам ступай домой – к своим".
"Ни за что, – заявил я. – Я хочу уважать вас и действительно уважаю, хотя вы и обманули мою прародительницу, эту трепетную деву, которую соблазнили в той самой кровати, в которой сплю теперь я. Но я должен услышать из уст Моны, что она меня отвергает".
Джулиен сделал большой глоток горячего шоколада и задумчиво отвел взгляд, словно находил утешение, любуясь ивой, кленом и огромной магнолией, грозившей задушить молодую поросль.
"Ответь-ка, юноша, мне на один вопрос, – сказал он. – Ты не чувствуешь странный запах в этом саду?"
"Конечно, чувствую, он довольно сильный, – ответил я. – Я постеснялся спросить, когда обратил на него внимание. Такой сладковатый запах".
Поведение Джулиена резко изменилось. От очаровательной непринужденности он сразу перешел к печальной серьезности.
"Я еще раз вынужден повторить, mon fils, что ты никогда, ни при каких условиях не должен быть с Моной, – сказал он. – И прости меня, что я привел тебя в это место".
"Что вы хотите этим сказать? И вообще, зачем вы это говорите? Разве мы не сможем хранить верность друг другу до совершеннолетия? Пройдет каких-то три года, и Мона сможет сама все решать за себя, или нет? Она будет жить в моем сердце, я стану носить в медальоне локон ее волос, а когда пробьет час, мы вместе пойдем к алтарю".
"Нет, этого не будет. Пожалуйста, пойми, я очень люблю Мону, я очень тебя уважаю и знаю, что ты отличный парень. Но ты видишь призраков, mon fils, и ты чувствуешь запах смерти. Ведь здесь, прямо под нами, захоронены мутанты, которые не должны были даже рождаться в этой семье. Поверь мне на слово, mon fils, если ты женишься на Моне, ваши дети тоже могут родиться мутантами. И доказательство тому – то, что ты чувствуешь этот запах. Поверь мне".
"Вы хотите сказать, что убили и закопали здесь ребенка Моны?" – вскипел я.
"Нет, ребенок Моны жив, – ответил Джулиен. – Его судьба – совсем другое дело, поверь. Но больше таких существ появляться не должно, тем более с фамилией Мэйфейр, а другой фамилии у Моны никогда не будет".
"Да вы просто сумасшедший!" – воскликнул я.
"Не презирай меня, Тарквиний, ради собственного блага, – сказал он, излучая бесконечное терпение. – Мне казалось, если я объясню все, как есть, то тебе будет легче. Может быть, со временем ты действительно это почувствуешь".
"Тарквиний!" – услышал я свое имя и повернул голову налево.
Там, в широких воротах у бассейна, стоял Майкл Карри – это он меня окликнул, – а рядом с ним я увидел Роуан Мэйфейр. Оба смотрели на меня так, словно я совершил нечто дурное.
Я тут же вскочил.
Они подошли ко мне, одетые по-домашнему. Синяя футболка на Майкле не скрывала его отличного телосложения – тут было чему позавидовать.
Первой заговорила Роуан. Она была очень любезна.
"Что ты здесь делаешь, Тарквиний?" – спросила она.
