— Ты! — закричал Бродерик Гибсон. — Это ты его убил! Ты! — Его скрюченный палец, который он, кажется, был не в силах распрямить, указывал преимущественно на Ребуса. Глаза были похожи на влажное стекло, дышал он с трудом. Кто-то осторожно попытался увести его в глубину кабинета, чьи-то руки были видны на его плечах. — Возмездие грядет! — крикнул он Ребусу. — Помяни мои слова: непременно грядет!
Старика наконец увели, окно закрылось. Рабочие поглядывали на двух полицейских.
— Он, видать, из таких, как ты, — сказал Ребус, направляясь к своей машине.
Значит, вот как оно легло. Ангус Гибсон застрелил Тэма Робертсона, а теперь и сам был мертв. Конец истории. Ребусу на ум приходил лишь один человек не из семьи Гибсона, кого очень опечалит эта смерть: Большой Джер Кафферти. Кафферти защищал Черного Ангуса, может быть, даже шантажировал его, все это время дожидаясь, когда молодой человек возглавит пивоварню.
Теперь, когда Ангус был мертв, вся конструкция рухнула. И слава богу.
Но Кафферти ничего не мог с этим поделать, никого не мог наказать.
Дома Ребуса ждал Майкл с новостями:
— С тобой доктор хочет поговорить.
— Какой еще доктор? Я в последнее время столько докторов повидал…
— Доктор Пейшенс Эйткен. Она, похоже, думает, что ты ее избегаешь. Похоже, твоя уловка действует.
— Никакая это не уловка. У меня дел невпроворот.
— И если ты их сейчас же не закончишь, никакого «после» уже не будет. — Майкл улыбнулся. — Кстати, голос у нее приятный.
— Она и сама миленькая. Это я говно.
— Ну так повидайся с ней.
Ребус плюхнулся на диван:
— Может, так и сделаю. Ты что читаешь? — (Майкл показал ему обложку.) — Опять про гипнотерапию. Ты, наверное, уже исчерпал тему.
— Я только-только начал. — Майкл помолчал. — Хочу поступить на курсы.
— Да?
— Хочу стать гипнотерапевтом. То есть, понимаешь, я знаю, что могу гипнотизировать людей.
— Да, ты, конечно, можешь заставить их снять брюки и лаять, как собака.
— Именно. И вот теперь пришло время употребить мои способности с большей пользой.
— Говорят, смех лучшее лекарство.
— Помолчи, Джон, я серьезно. И я возвращаюсь к Крисси и детям.
— Да?
— Я говорил с ней. Мы решили попробовать еще раз.
— Очень романтично.
— Ну, кто-то же из нас должен быть романтиком.
Майкл взял в руки телефонный аппарат и подал Ребусу:
— Звони своему доктору.
— Слушаюсь, сэр.
Бродерик Гибсон получил страшный удар, это было понятно. В среду утром газеты сообщили о «трагическом происшествии» на пивоварне Гибсона в Эдинбурге, близ Фаунтинбриджа. Там же были напечатаны фотографии Ангуса — на некоторых он был запечатлен в те времена, когда его звали Черным Ангусом, на других — позднее, на благотворительных мероприятиях. Слухов о самоубийстве в прессу не просочилось. Это была еще одна операция прикрытия, организованная отцом Ангуса, еще одно искажение истины. Ложь вошла у Бродерика Гибсона в привычку, стала повседневностью.
В десять пятнадцать в квартире у Ребуса зазвонил телефон.
В трубке раздался голос старшего суперинтенданта Уотсона:
— Тут кое-кто хочет тебя видеть. Я сказал ему, что ты отстранен, но он чертовски настойчив.
— И кто это?
— Старый слепой козел по фамилии Вандерхайд.
Когда Ребус приехал, Вандерхайд еще ждал его. Судя по его виду, чувствовал он себя вполне спокойно, вслушивался в окружавшие его звуки — разговоры, звонки телефонов, стук компьютерных клавиш. Он сидел на стуле лицом к столу Ребуса. Ребус на цыпочках обошел его и сел. Минуты две-три он наблюдал за Мэтью Вандерхайдом. Одет тот был, как и подобает человеку в трауре, — темный костюм, белая рубашка, черный галстук. При нем была синяя картонная папка, которую он держал на коленях. Палка стояла рядом, прислоненная сбоку к стулу.
— Ну, инспектор, — сказал вдруг Вандерхайд, — достаточно насмотрелись?
Ребус криво ухмыльнулся:
— Доброе утро, мистер Вандерхайд. Что же меня выдало?
— У вас в руках что-то вроде трости. Вы задели угол стола.
Ребус кивнул:
— С сожалением узнал…
— Вот кто сожалеет, так это его родители. Они долгие годы упорно работали с Ангусом. Он был трудный. Временами дьявольски трудный. Теперь все коту под хвост. — Вандерхайд подался вперед на стуле. Будь он зрячим, его глаза сверлили бы Ребуса. Но Вандерхайд был слеп, и в его зеленых очках Ребус видел лишь собственное отражение. — Неужели он заслуживал смерти, инспектор?
— У него был выбор.
— Был ли?
Ребус вспомнил слова священника: «Сможете вы прожить остаток жизни с этими воспоминаниями и чувством вины?» Вандерхайд знал, что Ребус не собирается отвечать. Он задумчиво кивнул и немного откинулся к спинке стула.
— В тот вечер вы ведь тоже участвовали?.. — спросил Ребус.
— В чем?
— В карточной игре.
— Слепые — неважные игроки, инспектор.
— Но им могут помогать зрячие.
Ребус ждал. Вандерхайд сидел напряженно и прямо, словно восковая фигура Викторианской эпохи.
— Кто-нибудь вроде Бродерика Гибсона, например.
Пальцы Вандерхайда, словно по клавишам рояля, прошлись по синей папке, сжали ее и положили на стол:
— Бродерик просил передать вам это.
— Что это?
