Кусков неподвижно лежал на больничной койке в палате на первом этаже и видом своим вызывал жалость. Верхняя часть туловища была перебинтована. Шею зафиксировал высокий гипсовый воротник, из которого, как из брыжей[6], выглядывало усатое морщинистое лицо с усталым взглядом. Немолодой служака, до пенсии шиш да маленько, а тут такое… На соседних койках маялись ещё трое больных.
Вот что Кусков нам поведал.
Той ночью он дежурил на своём участке, который охватывает квартал с Французской набережной. Место считалось ответственным — в доме номер десять располагалось посольство Франции, охраняемое особо. Были тут и особняки знати, и солидные многоквартирные здания.
Дежурство складывалось, в общем, спокойно. Однако в начале четвёртого утра, когда над Невой белая ночь уже почти сменилась рассветом, Кусков заметил, что из парадного подъезда дома номер два вышел человек и направился в сторону Литейного моста. (Мы с Ульяновым переглянулись. Это был дом Себрякова.) В глаза городовому бросились две странности. Прежде всего, человек был одет небогато, с виду простолюдин, и делать ему в таком важном доме вроде бы нечего. Тем более в столь раннее время. А второе — шёл он быстро, почти бежал, хотя и сильно припадал на правую ногу. (Мы с Ульяновым снова переглянулись.)
— Ну, думаю, надо проверить, кто да что, — слабым голосом говорил Кусков. — Догнал, окликнул. Тот повернулся. Кто таков, спрашиваю, чего по ночам не спится. Есть ли какие-нибудь бумаги при себе. И вот тут он, слова не говоря, взмахивает рукой и ребром ладони хрясть меня по шее. Да быстро так, сильно! Отродясь не видал, чтобы таким макаром дрались. Хорошо, успел чуть увернуться, а то шею сломал бы, не иначе.
Умолк. Невольно двинул шеей в воротнике. Закряхтел от боли.
— Дальше-то что было? Помните? — негромко спросил Ульянов, подавая стакан воды, стоявший на прикроватной тумбочке.
С нашей помощью Кусков приподнялся на койке и напился. Руки пока ещё слушались его плохо.
— Помню кое-что, — проворчал он, снова укладываясь. — Боль адская, в голове словно мина взорвалась. Упал я. Ну, думаю, конец, сейчас прикончит. Дотянулся до свистка, он у меня на шее висел, и свистнул сколько сил осталось… А больше ничего не помню. Очнулся уже тут, весь перебинтованный. И вот всё думаю, с каким же нелюдем судьба столкнула? Дерётся не по-нашему, собой странный…
Ну-ка, ну-ка! Теперь — самое важное.
— А помните ли, Мефодий Гаврилович, как этот странный нелюдь выглядел? Описать можете? — вкрадчиво спросил я.
— Ещё как помню, — сипло сказал Кусков, сжимая пудовые кулаки в набрякших венах. — Впечаталась в меня его внешность. Лет тридцати — тридцати пяти. Рост средний, сложение крепкое. Лицо продолговатое, а волосы тёмные. Нос, кажется, прямой… да, прямой. Подбородок округлый, мягкий такой. Глаза… Вот самое-то главное в глазах.
— Почему?
— Какие-то они у него белёсые, ненормальные какие-то. Забыть не могу. — Кусков скривился. — И взгляд вроде как безумный.
Я мысленно восхитился наблюдательностью старого городового, который за считанные секунды успел запомнить облик нападавшего. Ульянов наклонился к изголовью. Уточнил:
— А этот нелюдь, по-вашему, он кто, — славянин или азиат?
— Славянин, конечно, — не задумываясь, ответил Кусков несколько удивлённо.
— Не путаете? — переспросил Ульянов.
— Да ни боже мой. Что ж я, азиатов не видал, что ли? У меня вон в соседнем доме китайская прачечная… — И, видимо, сочтя тему исчерпанной, уставился в окно. Добавил тоскливо: — Вот ведь… На дворе день-деньской, солнышко жарит, а я тут валяюсь, как мешок с картошкой…
В дверь палаты постучали, и порог несмело переступила худенькая, просто одетая женщина лет пятидесяти с узелком в руке.
— Жена моя, — сказал Кусков. Лицо его осветилось неловкой улыбкой.
Пожелав Кускову поскорее выздоравливать, мы покинули госпиталь, но перед этим зашли к словоохотливому начальнику отделения Бутылкину.
— Вы уж тут присматривайте за Кусковым получше, Савелий Львович, — сурово то ли попросил, то ли приказал Ульянов. — А если самочувствие ухудшится или ещё что не так, сразу дайте знать в городское отделение полиции следователю Морохину.
Бутылкин поклялся, что будет нас держать в курсе, и хотел что-то сказать ещё, но мы удалились.
Выйдя из госпиталя, зашагали по тротуару среди прохожих. Служебный экипаж потихоньку ехал за нами по мостовой.
— Ну что, он? — спросил Ульянов.
— Думаю, что он, — согласился я. — По всем статьям. Вышел из дома Себрякова. Примерно в это время он и должен был выйти после убийства и безуспешных поисков. Хромает на правую ногу, как и тот, что шёл за Варакиным и был замечен Филатовой. Наконец, совпадает оружие — рука, ребро ладони. Повезло нашему городовому. Не понимаю, почему убийца его не прикончил, ведь не пожалел же?
— Видимо, испугался, что Кусков успел свистнуть и на сигнал могут появиться другие городовые, — предположил Ульянов. — Потому и сбежал, не тратя время на добивание.
