Уже на третий день расследования выяснилось, что насчёт высоких сфер я накаркал.
— Придётся вам, Дмитрий Петрович, принять сотоварища, — обрадовал поутру начальник сыскного отделения. — Будете вместе работать по делу Себрякова.
В ответ я устремил на Аркадия Семёновича взгляд, полный кроткого недоумения. Недоумение — от непонимания и неожиданности. А кротость… ну, не могу же я смотреть на собственного начальника дерзко.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что на период расследования ко мне будет прикомандирован подполковник военной контрразведки Ульянов. Звать Кирилл Сергеевич. Желательно любить и жаловать.
Вот тут я удивился всерьёз и даже слегка встревожился. Как сие трактовать? С каких пор к полицейским расследованиям подключают военных контрразведчиков? Где покойный историк и где контрразведка генштаба?
— Распоряжение департамента, — веско сообщил в ответ на все вопросы начальник. — Принимайте к исполнению.
— Административный эксперимент? — предположил я со вздохом. — Мол, две головы из разных ведомств раскроют дело в два раза быстрее?
— Вам бы всё шуточки… Ульянов — человек опытный, обузой не станет.
— Так кто будет руководить следствием, он или я?
— Вообще дело поручено вам, — неопределённо сказал начальник. — А там по ситуации. Разберётесь, не маленькие… О ходе расследования докладывать будете ежедневно.
На том разговор и закончился. Возможно, Аркадий Семёнович сказал бы что-то ещё, но, похоже, и сам мало что знал и уж точно ничего не понимал. Иначе так или этак поделился бы.
Ульянов явился в тот же день и произвёл впечатление двоякое.
Был он невысок и худощав. В его пользу говорили энергичные черты лица с аккуратно подстриженными усами, широкие плечи и отменная выправка, выдававшая кадрового офицера, хотя и одетого нынче в синий штатский костюм. Но вот что не понравилось, так это настороженный прищур серых глаз, привычка крепко сжимать тонкие губы и резкий голос. Лет ему было за сорок, и, судя по глубоким морщинам, избороздившим лоб, и заметной седине в тёмных волосах, человек этот пережил немало. Нажил ли он при этом опыт, необходимый в нашей службе, предстояло выяснить в ближайшее время.
После того как Аркадий Семёнович познакомил нас и, пожелав успешной работы, удалился, мы остались в кабинете вдвоём. Радушным жестом я указал Ульянову на стул и сам уселся vis-à-vis[1]. Некоторое время молчали, деликатно разглядывая друг друга с неопределёнными улыбками.
— С чего начнём, Дмитрий Петрович? — наконец осведомился Ульянов.
Вместо ответа я достал тощую папку с начатым делом и протянул подполковнику. Тот быстро проглядел протокол осмотра места происшествия, заключение судмедэксперта и запись беседы с вдовой Себрякова.
— Показания соседей нет, — сказал я. — На лестничной площадке есть ещё одна квартира, однако жильцы на всё лето уехали за город. На других этажах соседи ничего не видели и не слышали.
— А жаль… Итак, наутро жена профессора возвращается из загородного дома в Сестрорецке и обнаруживает в квартире два трупа и полный разгром, после чего вызывает полицию, — констатировал он, откладывая папку. Наклонился ко мне. — А почему вы считаете, что профессора Себрякова тоже убили?
— А почему вы решили, что я так считаю? — ответил вопросом на вопрос.
— Да, собственно, Аркадий Семёнович упомянул.
Вот и делись после этого с начальством предположениями и смелыми догадками.
— Со вторым трупом всё ясно, — продолжал Ульянов, указывая на папку. — Удар тупым предметом в основание шеи и перелом шейных позвонков. Но что касается Себрякова, врач установил разрыв сердца, инфаркт. То есть смерть наступила от естественной причины. Тем более, что профессор был немолод и слаб здоровьем.
Интересно, откуда ему известно, что Себряков недомогал? Прежде чем явиться в полицейском управлении, успел навести справки?
— Я, Кирилл Сергеевич, пока ни на чём не настаиваю, но вот какая штука… У нас очень опытный судмедэксперт Судаков, дотошный до слёз. Тело профессора он исследовал буквально с лупой. И заметил, что у основания указательного пальца на правой руке есть маленькая припухлость вроде отёка. Вскрытие показало в этом месте свежий разрыв микрососудов. — Сделав паузу, я закурил папиросу. — Вроде бы мелочь, и Судаков заносить это в заключение не стал. Но без протокола сказал мне, что, похоже, перед смертью некто выламывал профессору палец. Отсюда болевой шок, надорвавший больное сердце. А коли так, этот самый некто и есть убийца, пусть даже и невольный.
— Интересная деталь, — заметил Ульянов, откидываясь на спинку стула. — Выходит, перед смертью профессора фактически пытали?
— Если я прав в своём предположении, то да.
— И, разумеется, с целью выведать, где в квартире находятся деньги и ценности?
— Возможно.
Уловив в моей реплике некий скепсис, подполковник вопросительно посмотрел на меня.
