— Версия об ограблении не исключена, — пояснил я. — Себряков был человек состоятельный. Кроме преподавания в университете много писал, издавался. Книги хорошо расходились, и гонорары были изрядные. Плюс большая квартира, загородный дом… Так что навскидку можно было поживиться.
— Так что же вас смущает?
— Ну, как сказать… Преступник действовал уж очень… м-м… избирательно. Предположим, вы хотите сорвать куш. Кого вы пойдёте грабить? Человека заведомо богатого. Купца, банкира, фабриканта, — ну, что-то в этом роде. Историка в этом списке, разумеется, нет. И тем не менее преступник выбирает именно профессора, хотя проникнуть в его квартиру совсем не просто.
— Почему?
— Дом солидный, в парадном сидит швейцар.
— Ну, в принципе, швейцара можно подкупить или запугать.
Я беззвучно поаплодировал.
— В точку, Кирилл Сергеевич. Судя по всему, именно так преступник и сделал. Швейцар не только впустил его в парадное. Он вместе с грабителем поднялся на второй этаж к Себрякову и позвонил в квартиру. Добровольно или по принуждению — ну, тут пока можно лишь гадать… Время уже было позднее, и профессор открыл дверь только потому, что швейцар подал голос. Например, сказал Себрякову про срочную телеграмму. Тот швейцара, естественно, впустил. И попал в руки убийцы…
— Излагаете уверенно, словно всё видели своими глазами.
— Не довелось. Но восстановить ситуацию не сложно. — Выдержал небольшую интригующую паузу. — Дело в том, что второй убитый — это и есть швейцар.
Интрига, впрочем, не удалась — Ульянов и бровью не повёл. То ли хорошо владеет собой, то ли дедуктировать горазд. А может, и то и другое.
— Откровенно говоря, нечто в этом роде я и предположил. И убийца просто убрал уже ненужного свидетеля… Но вы начали говорить об избирательности в действиях преступника?
— Именно так. Подкупить или запугать швейцара не так-то просто. Да, в общем, и рискованно. Тем не менее преступник на это идёт. Спрашивается, чего ради? Ведь пожива в доме профессора неочевидна.
— И каков же вывод?
— Вывод простой: добыча преступника интересовала либо во вторую очередь, либо не интересовала вовсе. А вот профессор интересовал очень. Ну, или то, что у Себрякова было, но к деньгам и ценностям отношения не имеет.
Кирилл Ульянов, подполковник военной
контрразведки генерального штаба, 43 года
В проницательности Морохину не откажешь. Чувствуется, что, как мне и говорили, человек он умный, опытный, раскрывший немало серьёзных дел. Правда, пока не знает, что такого серьёзного у него ещё не было. Зато это знаю я. В противном случае я бы в его кабинете сейчас не сидел.
Подавшись ко мне, Морохин сказал неожиданно:
— Кирилл Сергеевич, есть ощущение, что поработать нам с вами придётся не один день и, скорее всего, не одну неделю. Давайте сразу кое-что уточним. Так сказать, начистоту.
— Давайте, — осторожно согласился я.
— По какой причине военная контрразведка заинтересовалась смертью профессора Себрякова? Он что, был японский шпион?
Я изумился.
— Господь с вами, Дмитрий Петрович! Почему именно японский?
— Ну, если верить нашим газетам, со времён Русско-японской войны столица кишит их агентами.
М-да… С фантазией у Морохина всё хорошо. Или это он так шутит?
— Нашли кому верить — газетам, — сказал я со вздохом. — Не был он японским шпионом. Немецким, французским, английским… ну, и так далее… тоже.
— Так может, он имел отношение к военно-техническим разработкам? И убийца искал в его доме… ну, скажем, какие-нибудь секретные чертежи?
— Дмитрий Петрович! Себряков был историком. Военно-технические разработки, надо же… Он и слов таких не знал.
Морохин демонстративно поднял руки.
— Сдаюсь. Не хотите говорить — не надо.
— Да отчего же не хочу? Скажу, скажу… Нельзя ли, кстати, попросить нам чаю?
Выглянув в коридор, Морохин кликнул дежурного и распорядился насчёт самовара.
— Появился я у вас, разумеется, неслучайно, — продолжал я, расстёгивая пиджак. (Жаркое нынче выдалось лето в Петербурге, сейчас бы на залив и плавать, плавать…) — Дело в том, что Себряков был не просто историком. Вы в курсе его научных интересов?
— Очень приблизительно. Не моя сфера.
— Надо вам знать, Дмитрий Петрович, что Себряков был крупнейшим в России биографом династии Романовых. И весьма талантливым к тому же. Дар историка-исследователя — с одной стороны. Блестящее перо — с другой. Я, кстати, читал его книги о Петре Великом, о Елизавете, о Екатерине. Чрезвычайно интересно. Такой, что ли, яркий коллективный портрет династии.
Тут дежурный принёс чай, и мы с Морохиным припали к стаканам, на короткое время прервавшись.
— Всё это любопытно, — сказал наконец Морохин, вытирая лоб, вспотевший после горячего питья. — Но что из этого следует?
